— Ну и куда смотрела, когда брала билет?! — Зинаида Петровна швырнула сумку на боковую полку так, что та подпрыгнула и едва не слетела. — Сидячий! Мы едем пятнадцать часов в сидячем вагоне, Люся!
— Мам, я успевала в последнюю минуту, других не было, — Людмила протиснулась в узкий проход и начала запихивать чемодан под сиденье. — Ты хотела к Тане на юбилей или нет?
— Я хотела приехать живая, а не с переломанной спиной! — Зинаида оглядела вагон с таким видом, словно её заселяют в хлев. — Господи, тут даже откинуться некуда. Кресла — как в автобусе. Я в таком автобусе в восемьдесят шестом году ездила на картошку, и то лучше было!
Напротив уже устроился мужчина лет шестидесяти, с газетой на коленях. Покосился, промолчал.
— Сесть-то можешь? — Людмила кивнула на место.
— Могу. Сидеть пятнадцать часов не могу.
— Мам.
— Что — мам? Я тебе не мам сейчас, я тебе пострадавшая сторона!
Зинаида Петровна всё же опустилась на сиденье, поджала ноги, огляделась. Рядом сидела молодая женщина с ребёнком лет трёх. Мальчик немедленно уставился на Зинаиду круглыми глазами и ткнул пальцем в её шляпку.
— Баба.
— Сам ты баба, — пробормотала Зинаида.
— Мам! — Людмила зашипела сквозь зубы.
— А что я такого сказала?
Молодая мать неловко улыбнулась и отвернула сына к окну.
— Слушай, — Людмила наклонилась ближе, — давай просто поедем. Тихо. Спокойно. Восемь часов поспим, семь — не заметим.
— Поспим? — Зинаида посмотрела на неё как на умалишённую. — В кресле? Люся, у меня шея и так три недели болит. Я к Тане приеду инвалидом. Она меня встретит, а я уже с одним боком.
— Шея болит от того, что ты пятый год на старой подушке спишь.
— Не хами матери.
— Я не хамлю. Я констатирую.
— Умная больно.
Поезд дёрнулся, перрон поплыл за окном. Мужчина с газетой шелестнул страницей. Мальчик напротив что-то забормотал и начал ковырять обивку сиденья. Зинаида Петровна наблюдала за ним с нехорошим прищуром.
— Вот скажи мне, — она повернулась к Людмиле, — Таня сама-то ехала на мой шестидесятилетний? В купе? В СВ?
— В купе.
— Вот. А мы к ней — в собачьем вагоне.
— Это не собачий вагон, это эконом.
— Один хрен.
— Мам, тут люди.
— Тут взрослые люди, не институтки.
Мужчина с газетой за это время так и не перевернул страницу. Слушал. Зинаида это заметила.
— Что-то интересное? — спросила она без всякой злобы, просто так.
Мужчина опустил газету. Лет шестидесяти пяти, аккуратный, в клетчатой рубашке. Посмотрел спокойно.
— Жена у меня тоже так говорила. Про сидячий.
— И что?
— Развелась.
Зинаида Петровна уставилась на него. Людмила уткнулась в телефон, чтобы скрыть улыбку.
— Из-за вагона? — спросила Зинаида.
— Из-за характера. Вагон — последней каплей был.
— Понятно. — Зинаида помолчала. — А вы куда едете?
— К дочке. В Ростов.
— Мы к сестре. На юбилей.
— Хорошее дело.
— Хорошее, если б не сидячий.
Мужчина усмехнулся, снова поднял газету. Мальчик напротив добрался-таки до обивки и выдернул тонкую нитку с торжествующим видом. Зинаида вздохнула. За окном потянулись серые пятиэтажки, потом сразу поле, берёзы, небо без единого облака.
— Пятнадцать часов, — повторила она себе под нос уже без злости. Просто так. Как приговор.
— Тринадцать, — поправила Людмила. — Я перепроверила.
— Легче не стало.
Людмила достала из сумки пакет с едой ещё на второй станции. Яйца варёные, хлеб, помидоры в контейнере. Зинаида посмотрела на это хозяйство и только крякнула.
— Как на пикник собралась.
— Есть-то будешь?
— Буду. Но это не значит, что мне нравится.
Мужчина напротив — они уже знали, что зовут его Валерий Степанович — сложил газету и смотрел в окно. Пейзаж тянулся один и тот же: поля, лесопосадки, снова поля. Изредка мелькали деревни — три дома, колодец, покосившийся забор.
— Степаныч, будете? — Людмила протянула яйцо.
— Не откажусь, — он принял без лишних слов. — Спасибо.
Зинаида наблюдала за этим обменом с интересом.
— А дочка давно в Ростове?
— Восемь лет. Вышла замуж, уехала.
— Скучаете?
— Привык.
Он сказал это ровно, без жалобы. Зинаида поняла, что за этим «привык» целая история, и расспрашивать не стала. Сама знала, как это — когда говоришь «привык», а на деле просто научился не думать об этом до вечера.
— У меня сын в Питере, — сказала она вдруг. — Десять лет. Приезжает раз в год, на новый год. Сидит три дня, смотрит в телефон, уезжает.
Людмила подняла глаза.
— Мам, ты никогда этого не говорила.
— Ты не спрашивала.
Пауза. Мальчик напротив уснул, привалившись к матери. Та осторожно поправила ему воротник и тоже закрыла глаза.
Вагон покачивался. За окном начинало темнеть.
Часа через три Зинаида Петровна не выдержала и пошла разминаться. Вернулась с видом человека, побывавшего на фронте.
— Там в тамбуре трое мужиков стоят. Дышать нечем.
— Ты зачем в тамбур ходила?
— Ноги размять! Люся, у меня уже левая нога немеет, это нормально?
— Садись правильно.
— Как правильно, если сиденье как доска?!
Валерий Степанович молча достал из сумки свёрнутый шарф и протянул Зинаиде.
— Под поясницу. Помогает.
Зинаида посмотрела на шарф, потом на него.
— Вы часто так ездите?
— Раз в полгода. Приспособился.
— И не злитесь?
— Злился. Первые года три. Потом понял — всё равно приедешь.
Зинаида взяла шарф, подложила, осторожно откинулась. Помолчала.
— Ничего, — призналась нехотя.
— Я знаю.
Людмила наблюдала за этим со стороны и думала о своём. О том, что мать вот так вот — запросто, с незнакомым человеком в поезде — говорит про сына в Питере. А с ней, с Людмилой, за десять лет — ни разу. Как будто дочери можно не объяснять, и так должна понимать. А незнакомцу — можно. Незнакомец не осудит, не запомнит, выйдет на своей станции.
— Мам, — сказала она тихо, — а ты Витьке звонишь вообще?
— Когда надо — звоню.
— А просто так?
— Просто так он не берёт.
Это прозвучало так буднично, что стало почти невыносимо. Людмила открыла было рот — и не нашла, что сказать. Зинаида смотрела в окно. Темнота за стеклом была уже плотная, южная, и только редкие огни мелькали вдалеке.
— Таня знает? — спросила Людмила наконец.
— Таня знает всё и сразу лезет с советами. Поэтому я Тане не говорю.
— А мне?
— А ты сейчас спросила.
Мальчик напротив проснулся, захныкал, потянулся к матери. Та достала телефон, ткнула в мультфильм. Вагон покачивался, колёса отстукивали своё. Валерий Степанович прикрыл глаза, но Людмила видела — не спит, просто не мешает.
— Слушай, — Зинаида повернулась к ней вдруг, — а ты почему одна едешь? Серёжа что, не мог?
— Серёжа не захотел.
— Почему?
— Потому что у нас, мам, — Людмила аккуратно сложила пустой контейнер, — не очень хорошо сейчас.
Зинаида не спросила ничего. Только посмотрела на дочь — по-другому, без привычного прищура. Помолчала.
— Давно?
— Месяца три.
— Ясно.
Больше она ничего не сказала. Но шарф под поясницей поправила, устроилась поудобнее и придвинулась к Людмиле чуть ближе. Совсем чуть-чуть. Так, что плечи почти касались.
Людмила не отодвинулась.
Где-то после полуночи вагон почти затих. Мальчик спал, мать дремала, прислонившись к стеклу. Валерий Степанович тоже задремал, газета съехала на пол.
Зинаида не спала.
Людмила это чувствовала — мать сидела слишком прямо, слишком тихо для сна.
— Не спишь? — шепнула Людмила.
— Нет.
— Поясница?
— Нет. Думаю.
— О чём?
Зинаида помолчала. За окном проплыл освещённый перрон какой-то маленькой станции — три фонаря, скамейка, мужик с тележкой — и снова темнота.
— О том, что я тебя, наверное, ни разу не спросила. Про Серёжу. Про то, как у вас.
Людмила не ответила сразу. Смотрела на своё отражение в тёмном стекле.
— Ты спрашивала. Когда мы поженились, спрашивала каждую неделю.
— Это другое. Я тогда проверяла — правильно ли ты сделала. А не как тебе.
— Разница небольшая, мам.
— Большая. — Зинаида сказала это твёрдо. — Я спрашивала про себя, по сути. Чтоб спокойно было. Что дочь устроена, всё хорошо, можно не волноваться.
Людмила повернулась к ней.
— Ты сейчас что, извиняешься?
— Я сейчас говорю как есть. В поезде можно.
— Почему в поезде можно?
— Потому что завтра приедем, разойдёмся, и всё. Таня, пироги, гости. Некогда будет.
Это было так точно сказано, что Людмила почувствовала что-то похожее на панику — что вот сейчас, в этом дурацком сидячем вагоне, в час ночи, мать говорит ей что-то важное, а она сейчас скажет что-нибудь не то и всё закроется обратно.
— Мы с Серёжей, — начала она осторожно, — просто разные стали. Не поругались. Не изменял, не пил. Просто живём рядом, и уже не очень понятно — зачем.
— Давно так?
— Наверное, года два. Просто три месяца назад я это признала.
Зинаида слушала. Не перебивала, не советовала — просто слушала. Для неё это было так непривычно, что Людмила поймала себя на желании говорить дальше, только чтоб это не кончалось.
— Я боюсь, что уже поздно что-то менять. Мне сорок три. Это не двадцать пять.
— При чём тут возраст?
— Ну как при чём. Начинать всё заново в сорок три — это не то же самое.
— А что такого страшного?
— Мам. Ты серьёзно?
— Абсолютно. — Зинаида повернулась к ней, и в полутьме вагона лицо у неё было другим — без обычной поджатости, без готовности немедленно возразить. — Я в пятьдесят семь одна живу. И ничего. Крышу не снесло.
— Ты привыкла.
— Я не привыкла. Я решила, что это лучше, чем с отцом вашим дальше. И не пожалела. — Она помолчала. — Хотя первый год — думала, не выживу.
Людмила смотрела на мать.
— Ты никогда не говорила, что первый год было плохо.
— Зачем говорить. Вы с Таней маленькие были. Витька вообще в школе. Надо было держаться.
— А сейчас держишься?
— Сейчас держусь по привычке. — Зинаида усмехнулась. — Это уже автоматически.
Где-то в середине вагона захрапел мужчина. Валерий Степанович пошевелился, газета окончательно упала. Мальчик напротив причмокнул во сне.
— Мам, — Людмила сказала тихо, — ты когда-нибудь жалела, что так получилось? Что мы все разъехались, каждый в своё?
Зинаида не ответила сразу. Долго смотрела в окно.
— Жалею, что не поговорила раньше. Пока было время. — Она не уточнила — с кем. С отцом, с детьми, с самой собой. — А что разъехались — нет. Вы взрослые. Вы живёте.
— Ты тоже живи.
— Я и живу.
— Нет. Ты держишься. Это другое.
Зинаида Петровна посмотрела на дочь долго, внимательно. Потом взяла её руку и не отпустила. Просто так подержала. Никакой морали, никаких выводов.
За окном снова мелькнул перрон — другая станция, другие фонари. Поезд не останавливался, шёл сквозь.
Утром Зинаида Петровна проснулась первой.
Людмила спала, привалившись к её плечу. Неудобно, с открытым ртом, совсем как в детстве — когда засыпала в машине и отец переносил её на руках, а Зинаида шла сзади и придерживала дверь.
Она не шевелилась. Пусть спит.
Валерий Степанович уже не спал — сидел с термосом, смотрел в окно. За стеклом тянулся юг: белёные заборы, акации, рыжая земля. Небо было уже по-настоящему южным, высоким, без единой тучи.
— Доброе утро, — сказал он тихо, чтоб не разбудить.
— Доброе, — так же тихо ответила Зинаида.
— Кофе будете? У меня есть.
— Буду.
Он налил в крышку термоса, передал. Зинаида взяла, обхватила двумя руками. Кофе был крепкий, горячий, без сахара.
— Ростов скоро, — сказал Валерий Степанович.
— Нам дальше. Ещё час.
— Выспались хоть немного?
— Немного. — Она покосилась на Людмилу. — Она больше.
Он кивнул. Помолчали. За окном промелькнул подсолнечник — целое поле, жёлтое, до горизонта.
— Слушайте, — сказала Зинаида вдруг, — а вы правда из-за вагона развелись?
Валерий Степанович посмотрел на неё. Подумал.
— Нет. Из-за того, что пятнадцать лет не разговаривали по-настоящему. Вагон просто последним был.
— Понятно.
— А вы?
— А мы, — Зинаида глотнула кофе, — только начали.
Людмила зашевелилась, открыла глаза. Увидела мать с кружкой, Валерия Степановича, жёлтое поле за окном. Ничего не сказала — просто выпрямилась и тоже уставилась в окно.
— Подсолнухи, — произнесла она наконец.
— Подсолнухи, — согласилась Зинаида.
На перроне в Ростове Валерий Степанович снял сумку с полки, застегнул куртку. Обернулся.
— Счастливо вам на юбилее.
— И вам к дочке, — сказала Зинаида. — Позвоните ей сегодня. Не когда надо. Просто так.
Он посмотрел на неё секунду. Кивнул.
Поезд тронулся дальше. Людмила достала телефон, набрала сообщение — и Зинаида успела краем глаза увидеть имя: Витя.
Ничего не сказала. Только поправила шарф Валерия Степановича, который так и остался лежать на сиденье, и аккуратно сложила его поверх своей сумки.
Чужой шарф. Возьмёт с собой.
