— Да кто так грядки делает! Всё у тебя криво, всё через одно место! — донеслось с огорода, и Майя замерла с лейкой в руке. На крыльце её дачи в Серпуховском районе стояла Снежана — двоюродная сестра, заехавшая «на недельку» полтора месяца назад, — и тыкала пальцем в чужую землю, как в свою.
— Доброе утро, — сказала Майя.
— Чего доброго-то? — Снежана сошла по ступенькам, и браслет с фигурками-зверушками звякнул о перила. — Я в шесть утра встала, а тут петух чужой орёт. Ты бы с соседями разобралась, хозяйка.
Майя поставила лейку. Петух был не чужой и не соседский — петух жил через два участка, как и десять лет до этого.
Снежана прошла мимо неё к умывальнику, повернула кран. Воды не было — Майя ещё не включила насос.
— И вода у тебя по расписанию, как в концлагере, — фыркнула сестра и пошла обратно в дом, шлёпая по дорожке тапками с помпонами. — Тимур! Вставай, картошку чисти, мать на солнце жарится!
Тимур был сын Снежаны, парень двадцати трёх лет, который за полтора месяца ни разу не вынес мусор. Он что-то промычал из мансарды.
Майя стояла посреди своего двора и смотрела, как в окне её кухни загорается свет. Дачу ей оставила тётя Вера — мамина старшая сестра, бездетная, тихая, копившая на этот дом всю жизнь. Шесть соток, дом в полтора этажа, баня. Завещание оформили за год до смерти тёти, в 2021-м, у нотариуса в Серпухове. Майя помнила цифру в кадастровой выписке и помнила, что тётя Вера говорила одно: «Это твой угол. Чтоб никто тебя оттуда».
А теперь в её углу жарили её картошку на её сковородке и учили её жить.
Началось всё в апреле. Позвонила мать — голос виноватый, тянущий.
— Майечка, у Снежанки беда. Квартиру они с Тимуром снимали, хозяин продал, на улицу выкинул. Ты ж не чужая. Пусти на лето, пока она работу найдёт. Своя кровь — это святое.
Майя тогда промолчала минуту. Снежану она знала с детства: та всегда жила за чужой счёт, всегда «временно», всегда с обидой на весь свет. Снежана была сестрой по отцовской линии, к тёте Вере родства не имела никакого — но мать давила, и было неловко, и в груди ныло то самое чувство долга, которое в их семье передавалось по женской линии вместо денег.
— На лето, — сказала Майя. — До сентября.
— Конечно, до сентября! Куда ж ей дольше.
Сейчас был июль.
Снежана за это время ни дня не работала. Утром она составляла списки, что Майя должна купить. Днём лежала в гамаке с телефоном. Вечером жаловалась по громкой связи подругам, какая у неё тяжёлая жизнь и какая скупая родня.
— Майя! — крикнула она из кухни. — Ты яйца последние извела? Я Тимурчику яичницу хотела!
Майя зашла. На столе стояла открытая банка майонеза «Махеевъ» — большая, на килограмм, Снежана покупала такие и ела со всем подряд. Рядом — пачка вафель в прозрачном пакете, дешёвых, по акции. Свои продукты Снежана не покупала почти никогда. Покупала вафли и майонез, а холодильник опустошала Майин.
— Яйца я не трогала, — сказала Майя. — Они в дверце.
— А, ну ищи теперь, — Снежана махнула рукой и плюхнулась на табурет. На ней был спортивный костюм из велюра, бордовый, с лампасами, лоснящийся на коленях. — Слушай, а чего ты баню топишь раз в неделю? Я привыкла мыться каждый день.
— Дрова денег стоят, — сказала Майя.
— Ой, да у тебя этих дров полный сарай! Скупая ты, Майка. Тётка тебе дом отписала, а ты на родной сестре экономишь.
Майя посмотрела на неё. Тётя Вера откладывала на этот дом сорок лет, работая в две смены на ткацкой фабрике. Снежана не приезжала к ней ни разу — даже на похороны не приехала, сказала, билет дорогой.
— Дрова я колю сама, — сказала Майя. — Будешь мыться каждый день — будешь колоть.
— Вот ты вся в этом! — Снежана всплеснула руками, браслет звякнул. — Тебе слова не скажи!
Майя налила себе воды и вышла. Спорить было бесполезно. За полтора месяца она поняла одно: Снежана не слышала ни одного слова, в котором не было выгоды для Снежаны.
К полудню приехал Денис — мужчина, с которым Майя жила третий год. Привёз доски для забора. Выгрузил, кивнул Майе, посмотрел на Снежану в гамаке и молча пошёл в сарай — прибивать. В чужой скандал он не лез принципиально. Это и было его главное качество и главный недостаток.
Майя села на ступеньку. Достала телефон, открыла приложение поиска работы. Накануне она нашла Снежане три вакансии: вахтёр в санаторий, фасовщица на склад, продавец в сетевой магазин у станции. Все рядом, все с зарплатой. Распечатала, положила на стол.
Снежана к бумагам не притронулась. А вечером, когда Майя напомнила, выдала:
— Ты меня выгнать хочешь? Я мать-одиночка, между прочим! Мне на склад горбатиться, а ты тут барыней сидеть будешь?
Тимуру было двадцать три. Какая мать-одиночка — Майя не стала уточнять.
Прошло ещё четыре дня.
За эти четыре дня Снежана успела перевесить занавески на кухне («твои висели как тряпки»), переставить банки в погребе («у тебя бардак»), и сообщить соседке тёте Гале через забор, что «живёт у сестры, помогает по хозяйству, а то Майка совсем одна закисла».
Помогала Снежана так: ела, спала, командовала Тимуром, который команды игнорировал, и копила обиды.
В пятницу всё и случилось.
Майя вернулась из города — ездила платить за электричество, которого с двумя лишними жильцами накрутило вдвое. Зашла в дом тихо, разулась в сенях. И услышала из кухни голос Снежаны — громкий, на всю комнату. Сестра говорила по телефону, на громкой связи, потому что красила ногти и держать трубку не могла.
— …да я уже всё продумала, теть Люсь, — говорила Снежана. — Пропишусь тут, а как пропишусь — уже не выгонишь, закон на моей стороне. Тимурку тоже пропишу. А там, глядишь, и долю можно отсудить, я ж родственница, наследница вроде как. Дом-то тётке нашей общей принадлежал, значит, и мне положено!
Майя стояла в сенях. Тётя Вера не была общей. Тётя Вера была сестрой её матери, а Снежана — дочь отцовской ветки, седьмая вода. Никакого родства с тётей Верой у неё не было. И завещание было оформлено на одно имя.
— А Майка-то дура доверчивая, — продолжала Снежана, дуя на ногти. — Ей легко всё досталось, на готовенькое пришла, тётка отписала. А я всю жизнь по съёмным мыкаюсь! Так что я тут по-хорошему пока. А упрётся — через суд возьму своё. Дети-то — святое, на детей квадратные метры положены!
Майя вошла в кухню.
Снежана подняла глаза, секунду молчала, потом сунула телефон в карман халата — экран ещё светился, гудки шли.
— Подслушиваешь? — огрызнулась она.
— Громко говоришь, — сказала Майя.
Она прошла к комоду. Выдвинула верхний ящик. Достала папку — серую, картонную, потёртую. Положила на стол перед Снежаной. Раскрыла.
— Это завещание, — сказала Майя ровно. — Заверено нотариусом. Наследник один. Это кадастровая выписка — собственник один. А это, — она вынула последний лист, — справка о родстве. Тётя Вера — родная сестра моей матери. Тебе она — никто. Седьмая вода.
Снежана смотрела на бумаги. Лак на ногтях ещё не высох — она держала руки растопыренными, как утка крылья.
— Доли тебе не положено, — продолжала Майя. — Прописки без согласия собственника не будет. А собственник — я, и согласия не даю. Чемодан собери до завтра.
— Это как же! — Снежана подскочила, забыв про ногти, и смазала лак о стол. — Это что ж ты делаешь?! Я тебе сестра!
— Седьмая вода, — повторила Майя.
— Денис! — заорала Снежана в окно. — Денис, ты слышишь, что она творит?!
Денис в сарае на секунду перестал стучать молотком. Потом застучал снова — чаще. Статус «вне зоны доступа» он включил мастерски.
Снежана осталась одна посреди кухни, с растопыренными руками и смазанным лаком, и вдруг села обратно на табурет, не дойдя до двери.
— А мне твоя дача и даром не нужна! — выкрикнула она, и голос сорвался. — Я тут из жалости живу! Думаешь, мне сладко на твоих харчах?!
— Не сладко, — согласилась Майя. — Завтра в десять приедет такси. Я заказала.
Тимур в эту минуту спустился из мансарды, посмотрел на мать, на бумаги, на Майю. Молча взял с подоконника свой рюкзак — собранный, видимо, давно — и пошёл колоть дрова. Первый раз за полтора месяца. Колол долго, до темноты, как будто прятался за поленницей от всего этого.
Утром они уехали. Снежана у калитки обернулась и пообещала «всем рассказать, какая Майя неблагодарная и бессовестная».
Рассказала.
Через неделю позвонила мать — расстроенная, путаная. Снежана обзвонила всю родню и расписала: Майя, мол, выгнала бедную сестру с ребёнком на улицу, раздетых, среди ночи, потому что у Майи «загулы» и «мужики», а сестра, святая душа, всё видела и ей мешала.
— Майечка, ну как же так, — причитала мать. — Что люди скажут.
— Мам, — сказала Майя. — Включи громкую связь. И позови тётю Люсю, ей Снежана сама всё рассказывала. Про прописку, про долю, про суд. Пусть тётя Люся вспомнит.
Тётя Люся вспомнила. Она, как выяснилось, всё слышала тогда по телефону — и про «дуру доверчивую», и про «отсудить долю», и про «детей на квадратные метры». И когда Снежана попыталась через неё же давить на родню, тётя Люся возьми да и перескажи всё как было. Своя кровь — это святое, но и память у тёти Люси оказалась святая.
История развернулась обратно. Тимур, говорят, снял комнату у станции и пошёл грузчиком на тот самый склад, куда Майя выписывала вакансию для его матери. Снежана уехала к другой родственнице в Тулу — и оттуда, по слухам, через месяц её тоже попросили: что-то про переставленные банки и переклеенные обои.
Соседка тётя Галя через забор сказала Майе только одно:
— А я смотрю, у тебя петух опять по утрам орёт. Тихо стало?
— Тихо, — ответила Майя.
В тот же вечер Майя сняла с кухонного окна Снежанины занавески, свернула их и убрала в коробку — отдаст, если приедет за вещами. Свои старые повесила обратно. Подёргала задвижку на калитке, проверила, держит ли. Держала.
