— Опять ты со своими игрушечными деньгами. Купила бы лучше что-то полезное.
Я замерла с пакетом в руке. Там лежали новые тапочки для дочери — старые совсем развалились, и дешёвый детский шампунь, потому что тот, что в ванной, закончился ещё неделю назад, а муж не купил, потому что «забыл».
— Это тапочки Алисе, — сказала я тихо. — У неё старые порвались.
— И что? Она бы ещё месяц походила. А ты могла бы эти игрушечные деньги отложить. На что-то серьёзное.
Он сидел на диване, смотрел телевизор и даже не повернул голову.
— На что серьёзное, Андрей? На твою новую удочку? На очередной набор инструментов, который ты ни разу не достанешь?
Он повернулся. Глаза злые.
— Ты меня ещё учить будешь? Я эту квартиру снимаю. Я коммуналку плачу. Я машину содержу. А твои пятнадцать тысяч — это даже на бензин не хватит.
Я промолчала. Потому что он был прав. И это было больнее всего.
Пятнадцать тысяч. Моя зарплата. Полставки уборщицы в школе. Ровно столько, сколько он тратит на пиво за месяц.
Мы познакомились, когда мне было девятнадцать. Он работал водителем на стройке, я — продавцом в киоске. Красивый, сильный, уверенный. Говорил: «Ты будешь за мной, как за каменной стеной». Я поверила.
Через полгода я забеременела. Алиса родилась, когда мне едва исполнилось двадцать. Мы расписались. Жили у его родителей — маленькая двушка, я, он, свекровь и её муж. Тесно, душно, противно.
— Ничего, — говорил он. — Я заработаю. Снимем квартиру.
Сняли. Через год. Маленькую однушку на окраине, с облезлыми обоями и пахнущим газом. Я была счастлива. Своя квартира. Своя семья.
Я не работала почти два года — сначала декрет, потом сидела с дочкой. Свекровь помогать отказывалась: «Я своё вырастила». Андрей работал, приносил деньги. Не много, но хватало. Я сидела на гречке и куриных окорочках, но не жаловалась.
Алисе исполнилось два, я устроилась на работу. Уборщицей в ту же школу, где училась сама. Запах хлорки, тяжёлые вёдра, больная спина. Но свои деньги. Пусть маленькие. Пусть игрушечные. Но свои.
— Зачем тебе? — удивился Андрей. — Сиди дома. Я же зарабатываю.
— Хочу помогать.
— Помогать? Твоими игрушечными деньгами? Ну помогай.
Он всегда говорил это с усмешкой. Сначала я не обижалась. Думала, привыкнет. Поймёт, что я стараюсь ради нас.
Но он не привык. Через год он стал относиться к моим деньгам как к карманным. Когда заканчивались его — он тянул мои.
— Дай три тысячи, бензин кончился.
— Дай пять, я другу должен.
— Дай на запчасти.
Я давала. Всегда. Потому что семья. Потому что муж. Потому что если я не дам, он начнёт кричать, что я эгоистка, что я не помогаю, что я только беру.
Я не брала. Я отдавала всё.
Надежда пришла неожиданно. Андрей нашёл новую работу — дальнобойщиком. Зарплата выросла в три раза. Я подумала: «Наконец-то мы заживём. Наконец-то я смогу купить Алисе нормальную одежду, а не ношеную с авито».
Но ничего не изменилось.
Деньги уходили на его новую машину, на новый телефон, на походы с друзьями в бар. Мне он по-прежнему давал на продукты с копейками.
— Ты же работаешь, — говорил он. — У тебя есть игрушечные деньги.
Я работала. Убирала школу. Мыла полы, туалеты, раздевалки. После работы не могла разогнуть спину. Но Андрей этого не видел. Или не хотел видеть.
Однажды я заболела. Сильно, с температурой. Слегла на три дня.
— Ты чего не встаёшь? — спросил он на второй день.
— Температура. Я плохо себя чувствую.
— А кто Алису в сад поведёт? Кто ужин приготовит?
— Ты.
— Я работаю.
— Я тоже работаю, Андрей. Просто сейчас болею.
Он посмотрел на меня с таким лицом, будто я сказала что-то неприличное.
— Твоя работа — это так, баловство. Ты вообще могла бы не работать. Сидела бы дома и не ныла.
Я отвернулась к стене. Слезы текли по подушке. Алиса подошла, обняла меня за шею маленькими ручками.
— Мама, не плачь. Я тебя люблю.
— И я тебя, солнышко.
В тот день я решила: что-то надо менять. Но не знала как.
Перелом случился через месяц.
Андрей пришёл домой пьяный. Не вусмерть, но язык заплетался. Он сел за стол, посмотрел на меня и сказал:
— Знаешь, Марин, а ты дура.
— Что?
— Дура. Ты могла бы дома сидеть, ногти красить, а ты в школу уборщицей пошла. Позоришь меня. Все мужики в нормальных семьях, а моя жена полы моет.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
— Ты сам говорил, чтобы я работала.
— Мало ли что я говорил. Я думал, ты найдёшь нормальную работу. А ты… поломойка.
Он засмеялся. Я встала, взяла Алису на руки и ушла в комнату. Закрыла дверь. Села на кровать.
— Мама, папа злой? — спросила дочка.
— Нет, милая. Папа просто устал.
Я врала. Папа был не злой. Папа был жестокий. И я больше не могла это терпеть.
На следующий день, когда Андрей уехал в рейс, я позвонила своей бывшей однокласснице Кате. Она работала юристом в небольшой конторе.
— Кать, мне нужна помощь.
— Говори.
— Я хочу развестись. Но я боюсь. У меня ничего нет. Квартира съёмная, денег нет, работа уборщицей. С ребёнком на руках я не выживу.
Катя помолчала. Потом сказала:
— А ты знаешь, что ты имеешь право на алименты не только на ребёнка, но и на себя? Пока Алисе не исполнится три года, ты в отпуске по уходу? Ты же официально работаешь, но уход за ребёнком никто не отменял.
— Как это?
— Ты не работаешь на полную, потому что ребёнок ходит в сад неполный день? Или потому что нет возможности? Суд может назначить алименты на твоё содержание. Плюс на ребёнка. Плюс раздел имущества — у вас же есть машина, мебель, техника.
— Машина его.
— Машина куплена в браке. Это общее.
Я вдруг поняла, что пять лет жила с человеком, который убедил меня, что я ничего не стою. Что мои деньги — игрушечные. Что моя работа — позор. Что я — никто.
— Кать, а сколько это может быть?
— Трудно сказать. Но явно больше, чем ты получаешь в школе.
Я положила трубку. Посмотрела на Алису, которая рисовала за столом. Подошла, обняла.
— Мама, ты чего?
— Так. Думаю, солнышко.
Я решила. Через неделю я подала на развод.
Андрей узнал, когда его вызвали в суд. Он позвонил в бешенстве.
— Ты что, совсем с ума сошла? Ты решила меня разорить? Алименты? Содержание? Ты кто такая?
— Я мать твоего ребёнка и твоя жена.
— Бывшая.
— Пока ещё нет.
Он примчался домой. Кричал, что я идиотка, что я ничего не добьюсь, что он подаст встречный иск и докажет, что я нищая и не могу воспитывать ребёнка.
— Попробуй, — сказала я спокойно.
— Ты пожалеешь.
— Уже жалею. Что не сделала этого раньше.
Он ушёл к матери. Я осталась в квартире одна с Алисой. Платила за съём из своих игрушечных денег и оставалась без копейки. Но была свободна.
Суд длился два месяца. Андрей нанял адвоката, пытался доказать, что я «нецелесообразно трачу семейный бюджет» и «препятствую его карьерному росту». Я пришла с Катей и парой квитанций.
Судья, пожилая женщина, спросила у Андрея:
— Почему вы считаете, что ваша жена не имеет права на алименты?
— Она работает. Сама себя может содержать.
— Она работает уборщицей. На полставки. Потому что у неё ребёнок, которого нужно забирать из сада в два часа дня. У вас есть возможность помочь?
Андрей покраснел.
— Я не обязан.
— Обязаны. По закону.
Алименты назначили. Треть от его зарплаты — на ребёнка. Плюс фиксированную сумму на меня — до трёх лет Алисы. Плюс половину стоимости машины и техники, купленной в браке.
Андрей побелел. Его адвокат что-то шептал, но судья уже вынесла решение.
Я вышла из зала. На улице было солнечно. Я запрокинула голову, закрыла глаза и вдохнула полной грудью.
В кармане зазвонил телефон. Андрей.
— Ты сука, — сказал он. — Ты меня разорила. На что я теперь жить буду?
— На свои игрушечные деньги, Андрей. Как я пять лет.
Он бросил трубку.
Прошёл год. Я уволилась из школы — алиментов хватило на то, чтобы пойти на курсы визажистов. Теперь работаю в небольшом салоне, запись за месяц вперёд. Своя квартира — маленькая ипотечная двушка, но своя. Алиса ходит в хороший сад, у неё есть новые тапочки и платье, которое она сама выбрала.
Андрей звонит иногда. Просит продать машину и поделить деньги — ему не хватает. Говорит, что я его прокляла, что он остался без всего.
Я слушаю молча. Потом говорю:
— Андрей, помнишь, ты называл мою зарплату игрушечными деньгами?
— Помню.
— А твоя зарплата сейчас — игрушечная?
Он молчит.
— Вот и я не помню.
Кладу трубку. Смотрю на Алису. Она рисует на полу — нас с ней, две фигурки с большими ушами и бантиками.
— Мама, ты счастлива?
— Да, солнышко. Очень.
— А папа?
— Папа сам выберет, быть ему счастливым или нет.
Я не злюсь на него. Правда. Я просто больше не хочу быть удобной. Не хочу, чтобы меня унижали. Не хочу, чтобы мои деньги называли игрушечными.
Они не игрушечные. Они — моя свобода. И она стоит дороже любых его слов.
