— Татьяна Петровна, по вашему кредитному портфелю ситуация такая. Задолженность перед «Сигма-Банком» составляет четыре миллиона восемьсот тысяч рублей. Плюс набежавшие проценты. Итого пять миллионов двести. Квартира на Садовой уже под арестом, загородный дом тоже. Если вы не погасите в течение шестидесяти дней, мы выставляем объекты на торги.
Татьяна Петровна смотрела на молодого человека по другую сторону стола. У него была аккуратная стрижка и скучающее выражение лица. Видно, что не первый раз за этот день говорит такие вещи людям.
— Машины тоже?
— Обе. «Фольксваген» и «Тойота». Они в залоге по отдельному договору, Сергей Николаевич подписывал в феврале прошлого года.
Февраль прошлого года. Тогда Серёжа был ещё жив. Тогда она делала ремонт в ванной и выбирала плитку в каталоге.
— Скажите, а если я продам свою долю в бюро? Там примерно…
— Мы уже смотрели. Бюро обременено долгами перед подрядчиками. Реальная стоимость вашей доли отрицательная. То есть вы продадите её разве что символически, чтобы снять с себя обязательства.
Татьяна Петровна положила руки на стол. Руки были ухоженные, с маникюром, который она сделала три недели назад. Лак уже начал облезать с краёв.
— Хорошо. Дайте мне список всего, что нужно подписать.
Банковский работник, кажется, ждал другой реакции. Может, слёз. Может, возражений. Он потянулся за папкой с бумагами.
За окном был ноябрь, серый белозерский ноябрь. Небо низкое, как потолок в маленькой комнате. По стеклу ползли редкие капли.
Татьяна Петровна сорок лет прожила с Сергеем Николаевичем Петровым. Сначала была его студенткой, потом сотрудником, потом женой, потом партнёром в бизнесе. Она думала, что знает про него всё. Оказалось, что не знала главного: как именно держался их красивый офис в центре города, их большая квартира на Садовой, их поездки в Италию каждые два года. Держалось всё это на кредитах. На больших, аккуратно скрытых кредитах, которые Сергей брал один, не говоря ей ни слова. Может, стыдился. Может, думал, что разберётся сам. Может, просто привык тащить на себе то, что не должен был тащить один. Она не знала. Спросить было уже не у кого.
Он умер в сентябре, внезапно, от сердца, прямо на объекте. Ему было пятьдесят восемь лет.
После похорон прошло два месяца, и явился «Сигма-Банк».
Татьяна Петровна подписала документы, встала, поблагодарила за кофе, который так и не выпила, и вышла на улицу. Постояла на крыльце банка, подняла воротник пальто. Пальто было хорошее, кашемировое, куплено два года назад в московском магазине «Александр Тодд». Она тогда долго выбирала цвет. Выбрала тёмно-синий.
Автобус шёл долго. В автобусе пахло мокрой одеждой и резиной. Татьяна Петровна сидела у окна и смотрела на белозерские улицы. Город она любила, хотя все знакомые всегда удивлялись этому. Белозерск не был красивым городом. Но он был настоящим. Пятиэтажки, облезлые вывески, река, которая осенью становилась свинцовой. Это был её город.
Дома она заварила чай и позвонила сыну.
— Мам, привет. Ты чего так поздно?
— Дима, я хотела спросить. У тебя всё в порядке в институте?
— Ну да, нормально. Слушай, мне надо семестр оплатить до пятнадцатого. Четыреста тысяч, ты не забыла?
— Нет, не забыла.
— Ну и ещё ребята зовут на ноябрьские в Питер, там три ночи в гостинице, тысяч тридцать примерно выйдет с билетами.
— Дима.
— Что?
— У нас временные трудности. Папины дела оказались немного сложнее, чем мы думали. Я разберусь, но потребуется время. Питер пока подождёт.
Пауза.
— Ну а институт?
— Институт оплачу. До пятнадцатого успею.
Она успела. Продала украшения. Золото, бриллиантовые серьги, которые Сергей подарил ей на двадцатипятилетие свадьбы, серебряный браслет с камнями. Ювелирный магазин принял всё за бесценок, как всегда принимают то, что продают с нуждой. Она не торговалась. Взяла, что дали, расписалась, вышла.
Долю в бюро она оформила на имя второго партнёра, Андрея Геннадьевича Климова, за символический рубль. Андрей Геннадьевич принял, пожал руку, сказал что-то про то, что Сергей был настоящим профессионалом. Татьяна Петровна согласилась и ушла.
Квартиру на Садовой освобождала сама. Климов предложил грузчиков, она отказалась. Взяла только личные вещи, одежду, несколько книг, фотографию со свадьбы и маленький фикус, который стоял у неё на рабочем столе последние восемь лет. Всё остальное оставила. Столовый сервиз, хрустальную люстру, картины. Они не её. Она понимала это ясно, без надрыва.
Съёмную квартиру нашла через объявление. Двушка на Заречной улице, на самой окраине Белозерска, пятый этаж без лифта, окна во двор. Хозяйка, тихая женщина лет шестидесяти, попросила за неё восемнадцать тысяч в месяц. По белозерским меркам немного. Квартира была чистая, но старая. Обои в мелкий цветочек, линолеум на кухне вздут в углу, батареи гудели по ночам.
Соседкой по лестничной площадке оказалась Зинаида Степановна, дама лет семидесяти, бодрая, говорливая, с рыжеватой краской на волосах и вечным запахом жареного лука из-за двери.
— Вы надолго к нам? — спросила она при первой встрече на площадке, оглядывая Татьяну Петровну с той открытостью, которая бывает только у пожилых женщин и маленьких детей.
— Пока не знаю, Зинаида Степановна.
— Ну и правильно. У нас тихо. Только трубы поют, но к этому привыкаешь.
Татьяна Петровна привыкла. Привыкла и к трубам, и к тому, что горячая вода по утрам идёт сначала ржавая. И к тому, что лифта нет. И к тому, что в магазине на углу она теперь берёт только гречку, макароны, яйца и дешёвый чай. Иногда кефир. Иногда хлеб. Она подсчитывала всё до рубля, что было для неё странно и непривычно, потому что раньше она никогда не считала.
Работу нашла за три недели. Три объекта. Первый, офисное здание на Промышленной, утренняя смена, с шести до десяти. Второй, торговый центр «Маяк», дневная смена через день. Третий, ночной клуб «Атлантис» в центре Белозерска, пятница и суббота, с полуночи до четырёх утра. Платили по-разному, в сумме выходило около пятидесяти тысяч в месяц. Из них восемнадцать она отдавала за квартиру. Остаток раскладывала на еду и на счёт, с которого переводила Диме.
Диме она говорила одно и то же: временные трудности, скоро разберусь, держись. Дима не спрашивал подробностей. Он спрашивал про деньги.
— Мам, мне на учебники надо три тысячи.
— Хорошо, переведу вечером.
— Мам, мы с ребятами в «Корону» идём, там вечеринка, вход шесть сотен.
— Переведу.
— Мам, куртка совсем износилась, мне надо нормальную, там одна за двенадцать тысяч, неплохая.
Она переводила. Сидела на кухне с чашкой чая, смотрела на цифры в телефоне и переводила. Себе купила зимние сапоги в секонд-хенде за пятьсот рублей. Они были почти новые, просто немодные. Ей было всё равно.
Старое пальто из кашемира она оставила. Носила его на уборку офисного здания, потому что по утрам в ноябре в Белозерске температура падает до минус десяти, а от остановки до служебного входа идти семь минут. Прорабы и охранники смотрели на неё иногда странно. Женщина в хорошем пальто с ведром и шваброй. Она не замечала взглядов или делала вид, что не замечает.
Физически было тяжело. Не сразу, но постепенно она почувствовала, как ноют колени к вечеру. Как от хлорки сохнет кожа на руках. Как после ночной смены в «Атлантисе» голова тяжёлая и звук собственных шагов кажется слишком громким. Она купила дешёвый крем для рук в аптеке. Надевала резиновые перчатки. Пила таблетки от давления, которые ей выписали ещё прошлой весной.
«Атлантис» был другим миром. Там было всё то, чего она лишилась. Дорогие ботинки, яркие платья, запах хорошего парфюма, который она узнавала и иногда называла про себя по памяти. Мраморный пол в фойе, хрустальные светильники на потолке. Охранники в тёмных костюмах. Гул музыки из глубины. Она убирала всё это между часом и четырьмя ночи, когда народу становилось меньше, или уже после закрытия.
Работа в клубе была неплохой в том смысле, что там платили сразу, наличными, без задержек. Администратор Рита, толстая весёлая женщина лет сорока, относилась к уборщицам нормально. Говорила «здрасьте» по утрам, предупреждала, если в каком-то зале накануне что-то разлили. Коллеги попались тихие, каждый занимался своим участком, лишних разговоров не было.
Татьяна Петровна убирала фойе и коридор у входа. Это был большой мраморный зал с несколькими диванами, низким баром у стены и стойкой гардероба. По пятницам здесь бывало особенно людно ближе к полуночи.
В ту пятницу она пришла в половине двенадцатого. Было ещё оживлённо, у стойки стояла небольшая очередь, несколько групп ждали. Рита сказала, что малый зал уже закрыт, можно начинать с коридора. Татьяна Петровна надела рабочий фартук поверх свитера, взяла швабру и ведро и пошла.
Она двигалась вдоль стены, методично, как всегда. В коридоре было темновато, музыка пульсировала где-то за закрытой дверью. Несколько человек стояли у окна с телефонами. Она аккуратно объезжала их, просила извиниться, если нужно было пройти.
У самого входа в фойе стояла группа молодых людей. Они говорили громко, смеялись. Татьяна Петровна шла с ведром и смотрела на пол. Когда швабра дотянулась до края, она чуть изменила угол и задела чей-то ботинок.
— Эй, осторожнее!
Она подняла голову.
Дима стоял в полуметре от неё. В новой куртке, той самой, за двенадцать тысяч. Рядом двое его друзей, которых она видела пару раз на фотографиях в телефоне. Один высокий, темноволосый, другой пониже, с серьгой в ухе.
Дима смотрел на неё. Она смотрела на него.
Секунда. Может, две.
Она увидела, как он понял. Увидела это в том, как изменилось его лицо, не сразу, а постепенно, как меняется цвет воды, когда в неё капнули чернил.
— Дима, — сказала она негромко.
Он не ответил. Он повернулся к друзьям. Что-то в его позе изменилось, стало жёстче.
— Ты чего встала? — сказал он громко. Не ей. Мимо неё. — Иди чисти унитазы, тебе за это платят.
Темноволосый засмеялся. Тот, что с серьгой, отвернулся к окну.
Татьяна Петровна опустила взгляд на пол. Постояла секунду. Потом взяла ведро и пошла в подсобку.
Там она сняла фартук, повесила его на крючок. Сполоснула руки. Вытерла насухо. Взяла куртку и сумку. Написала Рите сообщение: «Мне нужно уйти. Извините. Я не смогу продолжать работать». Рита ответила через двадцать минут, уже когда Татьяна Петровна была на улице: «Ладно, жаль. Расчёт завтра».
На улице было минус восемь. Она шла пешком до остановки, это минут двадцать. Фонари светили в туман. Снег лежал по краям тротуара, серый, подтаявший. Она шла и думала о том, что надо будет найти другую ночную смену. Что в «Маяке» иногда нужны дополнительные люди по выходным. Что утром надо позвонить в агентство занятости.
Больше она ни о чём не думала.
Дома выпила воды. Разобрала постель. Легла. Батарея гудела. За стеной у Зинаиды Степановны негромко работал телевизор.
Она уснула быстро. Это было странно, но так получилось.
Утром, в половине десятого, позвонил Дима.
— Мам, привет.
— Здравствуй.
— Слушай, мне надо семестр закрыть. Ты переведёшь?
Татьяна Петровна сидела на кухне. Перед ней стояла чашка с чаем и тарелка с гречкой. За окном было белое небо.
— Дима, я скажу тебе кое-что. Садись, если ты сейчас стоишь.
— Да ладно, говори.
— Денег на семестр нет. И не будет. Я хочу, чтобы ты понял это точно, а не как «временные трудности».
Пауза.
— Что значит нет?
— Два года назад, когда папа был ещё жив, у бюро начались серьёзные проблемы с кредитами. Я узнала об этом только после его ухода. «Сигма-Банк» предъявил требования в ноябре. Квартиру на Садовой забрали. Загородный дом тоже. Обе машины. Я продала долю в бюро и все украшения, чтобы частично покрыть долг.
— Подожди. То есть как забрали квартиру?
— Залог. Папа брал кредиты под залог имущества. Я этого не знала.
— Но ты же говорила, что временные трудности!
— Говорила. Я не хотела, чтобы ты бросил институт.
Дима молчал. Слышно было его дыхание.
— Последние четыреста тысяч, которые я собрала, я отнесла в банк три дня назад. Это был последний взнос. После него долг закрыт. У меня больше нет ничего, что можно отдать в счёт твоей учёбы.
— А где ты живёшь сейчас?
— Снимала двушку на Заречной. Но вчера ночью я рассчиталась с работы, и утром я позвонила хозяйке. Она уже нашла новых жильцов, они въезжают в субботу. Так что мне тоже нужно устраиваться заново.
— То есть у тебя нет ни квартиры, ни денег?
— Есть немного. На первое время.
— Мам. Я не понимаю. Как ты работала уборщицей и ничего мне не говорила?
— Ты не спрашивал.
Это прозвучало не как упрёк. Просто факт, спокойно, как название улицы.
— Дима, у тебя есть руки, голова, двадцать один год. Ты можешь работать. Совмести с учёбой или возьми академический отпуск. В Белозерске есть работа для молодых людей.
— Ты серьёзно?
— Да.
Он бросил трубку.
Татьяна Петровна допила чай. Поставила чашку в раковину. Взяла тряпку и вытерла стол. На столе было чисто, но она всё равно протёрла.
Потом она достала блокнот и начала писать список. Агентства занятости. Архитектурные бюро, где она работала когда-то, давно, до того, как стала Петровой из «Петров и партнёры». Дизайнерские студии. Строительные компании. Портфолио у неё было хорошее, двадцать лет работы. Руки, голова, пятьдесят четыре года. Это тоже кое-что.
Она не знала, что происходило с Димой в тот день. Узнала позже, через несколько недель, случайно, от одной знакомой, чья дочь училась с ним в одной группе. Дима в тот же день позвонил друзьям. Высокий темноволосый не взял трубку. Тот, что с серьгой, взял, выслушал и сказал, что помочь не может. Потом оба заблокировали номер.
Дима остался в тот день без жилья, потому что снимал комнату вместе с этими самыми ребятами и платил свою треть. Треть теперь платить было нечем. Он позвонил ещё нескольким людям. Кто-то не отвечал, кто-то отвечал уклончиво. К вечеру он стоял у торгового центра «Маяк» с тремястами рублями в кармане и дождём за шиворотом.
Татьяна Петровна об этом тогда не знала. Она в тот вечер ехала на собеседование.
Следующие полгода она потом не любила вспоминать. Не потому что было невыносимо. А потому что это было просто долго и скучно, как долгая болезнь, которую надо переждать. Она нашла угол у дальней знакомой, потом небольшую комнату в коммуналке на улице Кирова. Устроилась уборщицей в поликлинику и одновременно начала рассылать резюме. Откликов поначалу не было. Потом был один, на должность помощника проектировщика в небольшую строительную фирму. Она согласилась, хотя должность была явно ниже её уровня.
Там она проработала четыре месяца. Руководитель оказался дельным человеком, он быстро понял, кто перед ним. Дал ей самостоятельный проект, небольшой, реконструкция торгового павильона. Она сделала хорошо. Это заметили.
В марте позвонил Илья Вершинин. Он когда-то слышал о ней через общих знакомых ещё в те времена, когда «Петров и партнёры» были на слуху. Сказал, что открывает направление интерьерного дизайна в своей студии и ищет опытного человека.
— Татьяна Петровна, я понимаю, что у вас была сложная ситуация. Это меня не пугает. Меня интересует ваша работа.
— Вы видели моё портфолио?
— Видел. Поэтому и звоню.
«Дизайн-Студия Вершинина» располагалась в бизнес-центре «Горизонт» на проспекте Ленина. Четвёртый этаж, светлый офис с панорамными окнами, вид на реку. Люди там были нормальные, молодые большей частью, но не снобы. К ней отнеслись ровно, без лишних вопросов. Она пришла первого апреля и к маю уже вела три объекта самостоятельно.
Денег пока было немного, но они были. Стабильно, каждое пятнадцатое число. Она сняла нормальную однушку, уже не на окраине, но и не в центре. Средний район, чистый подъезд, работающий лифт. Купила себе нормальную обувь. Дала вязаной кофте, которую носила зиму, спокойно отправиться в мусорный мешок. Взяла новую, бордовую, из шерсти.
Диме она не звонила. Он тоже не звонил.
В середине мая она задержалась на работе допоздна. Вершинин попросил срочно перепроверить смету по одному объекту, заказчик переносил встречу, и нужно было всё пересчитать к утру. Она засиделась до половины одиннадцатого. Потом выключила компьютер, собрала сумку и пошла к лифту.
Лифт шёл с четвёртого на первый медленно, останавливался. Она вышла в фойе.
Фойе бизнес-центра «Горизонт» вечером пустело. Охранник сидел за стойкой с телефоном. У входа стояли большие кадки с фикусами. Мраморный пол, тёплый желтоватый свет от настенных ламп.
У дальней стены, там, где начинался коридор к служебным помещениям, стоял человек в светло-серой рабочей форме. Он мыл пол. Держал швабру двумя руками и двигался ровно, методично, полоса за полосой.
Татьяна Петровна шла к выходу. Потом замедлила шаг.
Дима поднял голову.
Он не отшатнулся. Не опустил глаза. Не попытался сделать вид, что не видит её. Он просто посмотрел. Прямо.
Она остановилась.
Руки у него были красные. Это было заметно даже при жёлтом свете. Обветренные, огрубевшие. Резиновые перчатки торчали из кармана куртки.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Они посмотрели друг на друга. Охранник за стойкой покосился на них и вернулся к телефону.
— Ты здесь работаешь?
— Второй месяц.
— Как?
— Нормально. — Он чуть поправил швабру в руках. — Мне этаж надо закончить. Менеджер смены проверяет в одиннадцать.
Она посмотрела на пол. Светлый мрамор, ровные полосы. Хорошая работа.
— На мраморе разводы от воды остаются, если обычной шваброй. Добавляй в воду немного уксуса. Столовую ложку на ведро. Разводов не будет, и блестеть будет дольше.
Дима смотрел на неё.
— Уксуса?
— Да. Обычного столового. Девять процентов.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Она взяла сумку поудобнее, кивнула ему и пошла к выходу. Охранник открыл дверь. На улице был тёплый майский вечер, первый по-настоящему тёплый за этот год. Пах тополями и асфальтом, нагревшимся за день.
Она спустилась по ступенькам и остановилась на тротуаре.
Проспект Ленина в это время почти пустой. Редкие машины. Далеко фонари. Река не видна отсюда, но чувствуется, запах воды доходит в тихую погоду.
Татьяна Петровна стояла и дышала.
Не быстро и не медленно. Просто дышала. Полной грудью, как будто воздуха вдруг стало больше, чем было всю зиму.
Она не думала о том, правильно ли поступила тогда, в феврале, когда сказала Диме правду по телефону. Не думала о том, простит ли он её когда-нибудь, и за что именно простит. За ложь про временные трудности, за ту ночь в «Атлантисе», за то, что не позвонила потом. Или не простит вовсе, и будет жить рядом с этим годами, как живут с застарелой болью в колене. Не острой, просто ноющей.
Она не думала и о том, что будет с ним дальше. Вернётся ли он в «Вествуд Холл». Найдёт ли нормальное жильё. С кем будет дружить, потому что те двое с серьгой и без, кажется, растворились. Может, появятся новые. Может, нет. Человек в двадцать один год ещё не знает, с кем останется в сорок.
Она не знала и того, что он думал о ней. Думал ли вообще. Та секунда в фойе, когда они смотрели друг на друга, она ничего не говорила и не объясняла. Просто два человека, которые знают друг друга лучше и хуже одновременно, чем кто-либо другой.
В сумке лежала папка со сметой, которую она перепроверила. Завтра утром надо будет отдать Вершинину до девяти. Потом встреча с заказчиком по объекту на Зелёной улице, реконструкция двухэтажного особняка, хорошая работа, интересная. Потом что-то ещё, она не помнила точно, но расписание было в телефоне.
Жизнь снова была расписана. Не так, как раньше. По-другому. Меньше в ней было привычного уюта, того ощущения, что всё стоит на своих местах и стоять будет долго. Больше было понимания, что ничего не стоит само по себе, всё держится на чём-то конкретном. На работе. На здравом смысле. На том, что встаёшь утром и делаешь то, что нужно делать.
Она достала телефон, вызвала такси. Машина пришла через три минуты, маленькая серая, пахла освежителем с запахом сосны. Водитель не разговаривал. Она была рада.
Пока ехали по вечернему Белозерску, она смотрела в окно. Мелькали фонари, витрины, тёмные подъезды. Знакомые улицы, которые она знала с детства. Река блеснула за мостом и снова пропала за домами.
Дома она поставила чайник, вынула из холодильника кусок сыра и хлеб. Поела без лишних мыслей. Помыла тарелку. Убрала.
Потом она достала крем для рук. Не дешёвый аптечный, который покупала зимой. Нормальный, с запахом ванили, подруга привезла из Москвы ещё в декабре, а она всё откладывала. Открыла, намазала. Руки у неё за зиму тоже немного огрубели, хотя и не так, как у Димы. Крем впитался быстро.
Она подумала, что надо завтра купить уксус. На работе есть несколько мест с мраморными поверхностями, можно будет сказать уборщицам. Или не говорить, не её дело. Просто знать самой.
Легла в половине двенадцатого. Белозерск за окном затихал. Иногда проезжала машина. Где-то далеко, в другом районе, лаяла собака. Потом всё замолчало.
Она лежала и смотрела в потолок. Потолок был белый, чистый, без трещин. Хорошая квартира. Живая.
Через три минуты она уснула.
А Дима домывал этаж.
Менеджер смены пришёл в одиннадцать ровно, прошёлся по коридору, попинал мыском ботинка плинтус в углу, где Дима пропустил. Сказал: «Здесь переделай». Дима переделал.
В половине двенадцатого он сдал инвентарь, переоделся в раздевалке. Вышел через служебный вход. Тёплый майский воздух пахнул тополями.
Он постоял секунду на крыльце. Вспомнил про уксус. Подумал, что надо будет спросить у кладовщицы, есть ли на складе. Или купить самому, это же копейки.
Он пошёл к остановке. До его съёмной комнаты на улице Заводской четыре остановки на автобусе. Комната маленькая, но своя. Он за неё платит сам.
Автобус шёл долго. В автобусе было почти пусто. Дима сел у окна и смотрел на ночной Белозерск.
Что он думал в те минуты, никто не знает. Может, ничего особенного. Может, про уксус. Может, про то, как она стояла в фойе с сумкой через плечо и говорила про столовую ложку на ведро, спокойно, как будто они разговаривали про рецепт на кухне.
Автобус остановился. Он вышел.
Дождя не было. Небо над Белозерском было тёмное, но не тяжёлое. Звёзд не видно из-за фонарей, но где-то они наверняка были.
Он шёл домой по ночной улице. Руки в карманах. Шаг ровный.
Больше ничего.
