– Кристина, ну ты же профессионал, сделай мне что-нибудь такое… чтобы он ахнул! – моя постоянная клиентка Леночка вертелась в кресле, разглядывая себя в зеркале.
Я механически перебирала ее крашеные пряди, прикидывая в уме, сколько времени уйдет на тонирование. В нашем салоне «Эстель» в этот вторник было на редкость душно. Кондиционер надрывался, но толку было мало.
– Сделаем, Лен, не переживай. Будет тебе и объем, и цвет, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Я как раз потянулась за распылителем, когда дверь звякнула колокольчиком. В проеме стоял Петр. Мой муж. Ну, официально еще муж, хотя мы уже два месяца как не жили вместе.
Он стоял в своей рабочей куртке с эмблемой автопарка, хотя смена у него должна была закончиться еще час назад. В руках он сжимал какую-то нелепую спортивную сумку, из которой торчал угол его любимой полосатой футболки.
Весь его вид говорил о том, что его откуда-то выставили. Причем быстро.
– Кристин, можно тебя на пару слов? – он даже не зашел внутрь, так и топтался на пороге, пропуская выходящую даму с начесом.
Я извинилась перед Леночкой и вышла на крыльцо. Жара тут же ударила в лицо. Петр стоял, опустив голову. Вид у него был не очень: на щеке какая-то царапина, подбородок зарос щетиной.
– Чего тебе, Петя? Я на работе, – я сложила руки на груди, стараясь выглядеть равнодушной.
– Кристин, я это… с Аллой поругался. В пух и прах. Она дура, понимаешь? Истеричка. Выгнала меня, вещи в окно летели. Я вот… – он потряс сумкой. – Кристин, я дурак был. Не знаю кто попутал. Давай попробуем сначала? Дома ведь лучше. Я все осознал, честное слово.
Он смотрел на меня как побитая собака смотрит на хозяина, который замахнулся тапком. А я стояла и чувствовала, как внутри что-то предательски тает. Мы же пять лет вместе.
Квартира общая, пусть и без детей, но все же – свой угол, свои привычки. А Алла эта… ну, закрутилось у них, бывает же. Мужик он видный, водитель, бабы в автопарке на него всегда заглядывались.
– Иди домой, Петр, – тихо сказала я. – Ключи у тебя есть. Вечером поговорим.
Он просиял, будто я ему миллион подарила. Схватил мою руку, попытался поцеловать, но я отстранилась. Внутри было гадко, но какая-то часть меня ликовала: вернулся. Приполз. Стало быть, я лучше той, молодой и дерзкой.
Вечером дома было странно. Он суетился, пытался помочь с ужином, нарезал хлеб такими тонкими ломтиками, что они просвечивали. Мы почти не разговаривали о том, что произошло. Просто ели макароны с сосисками, как будто и не было этих двух месяцев, когда я выла в подушку и отдирала его фотографии от альбома.
– Я путевки взял, – вдруг сказал он, отодвигая тарелку. – В профсоюзе выбил. На озеро, у леса. Там база отдыха старая, зато природа какая! Давай съездим в субботу? Телефоны отключим, будем только мы. Нам надо это, Кристин. Чтобы все старое там оставить.
Я посмотрела на его честные глаза и согласилась. Думала, ну вот, молодец, старается. Ошибся человек, с кем не бывает. Нужно уметь прощать, если любишь. Господи, какая же я была дура.
***Она не ожидала этого звонка
В субботу мы загрузили его старую «Ладу» под завязку: удочки, угли, пакеты с едой. Петр был в отличном настроении, все время шутил, ставил мою любимую музыку. Мы приехали на озеро к обеду. Место было действительно красивым: вековые сосны, зеркальная гладь воды и тишина такая…
Мы сняли маленький домик. Обычная деревянная коробка с двумя кроватями и скрипучим полом, но мне тогда это казалось верхом романтики. Петр ушел разводить мангал, а я осталась разбирать вещи.
И тут зазвонил его телефон. Он оставил его на столе, прямо под лампой. На экране высветилось «Алла».
Я стояла и смотрела, как мобильник вибрирует, медленно ползая по клеенке. Звонок прекратился, но через секунду прилетело сообщение. Я не хотела смотреть, правда. Но палец сам нажал на кнопку.
«Петенька, я знаю, что ты там с этой своей селедкой. Но ты не можешь просто так уйти. Нам надо серьезно поговорить. Это касается не только нас двоих».
Я выскочила на улицу. Петр стоял у мангала, обмахивая угли куском картона. Дым летел ему в лицо, он щурился и улыбался.
– Петь, тебе Алла звонит, – сказала я, стараясь, чтобы голос был ровным.
Он замер. Картонка выпала из рук прямо в костер.
Петр быстро оправился, поднял картонку и бросил ее в траву. Он не смотрел мне в глаза, начал сосредоточенно ворошить угли кочергой, хотя они и так уже дошли до нужной кондиции.
– Да ну ее, Кристин. Я же сказал, она сумасшедшая. Названивает, просит чего–то, угрожает. Не бери в голову, мы же отдыхать приехали.
Он подошел ко мне, попытался обнять за плечи, но от него пахло дымом и какой–то фальшью. Я отстранилась. Внутри поселился холод, который не мог прогнать даже жар мангала. Весь вечер прошел как в тумане. Мы ели это мясо, которое казалось мне безвкусным.
Петр болтал без умолку, рассказывал какие-то байки из автопарка, про ремонт старых автобусов, про вредного начальника смены. А я смотрела на темную стену леса и думала о том, что значила эта фраза в сообщении: «касается не только нас двоих».
Ночью я долго не могла уснуть. Слушала, как ухает сова в лесу и как ровно дышит муж на соседней кровати. А потом услышала вибрацию. Его телефон лежал в кармане куртки, которая висела на гвозде у двери. Петр подскочил, быстро вытащил телефон и, стараясь не шуметь, вышел на крыльцо.
Я прижалась ухом к тонкой деревянной стене. Слышно было плохо, ветер шумел в лесу, но обрывки фраз долетали.
– …я не могу сейчас, я не один… Алла, хватит орать… что «правда»?… я приеду в понедельник и все решим… не смей сюда звонить!
Он вернулся в комнату через пять минут. Я притворилась спящей. Он лег, долго ворочался, вздыхал. А я поняла: никакой новой жизни не будет. Мы просто привезли свои проблемы на этот берег озера, упаковали их в сумки и разложили по полкам в этом домике.
В воскресенье мы уехали раньше срока. Петр ссылался на то, что машину надо загнать в гараж перед сменой, а я не спорила. Мне самой хотелось поскорее оказаться в городе, в своей привычной суете, где не надо было делать вид, что мы счастливые туристы.
Понедельник выдался тяжелым. В салоне была запись через каждые сорок минут. Я стригла, красила, мыла головы, и в каждом движении была какая–то злость. Клиентки что–то рассказывали, жаловались на мужей, на цены в магазинах, а я только поддакивала, мечтая, чтобы этот день закончился.
Вечером я пришла домой позже обычного. Петр уже был там. Он сидел на кухне, свет не включал. Перед ним на столе стояла начатая бутылка дешевого коньяка.
– Кристин, присядь, – сказал он глухим голосом.
Я не стала переодеваться, так и осталась стоять в дверях.
– Она прислала мне фото, – он кивнул на телефон. – Сходила в консультацию сегодня. Восемь недель, Кристин.
Я почувствовала, как в горле пересохло. Вот оно. То самое, и это касается не только их двоих.
– И что ты решил? – мой голос прозвучал удивительно спокойно, будто мы обсуждали покупку нового холодильника.
– А что тут решать? – он поднял на меня глаза, и в них была такая тоска, смешанная с какой–то дурацкой надеждой. – Она говорит, что если я не вернусь, она в суд подаст, на алименты, еще и на работе опозорит. Кристин, ну ребенок же. Моя кровь. Я не могу его бросить.
– А меня ты можешь бросить? Второй раз за три месяца? – я сделала шаг в кухню.
– Да не бросаю я тебя! – он хлопнул ладонью по столу. – Я просто… мне надо там быть. Помочь ей сейчас. Она же одна, ни родителей, никого. А ты сильная, ты справишься. Мы же можем… ну, общаться как–то.
Я смотрела на него и видела перед собой чужого человека. Передо мной сидел трус, который пытался усидеть на двух стульях и оправдать свою слабость «благородным» порывом.
– Уходи, – сказала я.
– Кристин, ну выслушай…
– Уходи сейчас же. Прямо с этой сумкой, с которой пришел в салон. И ключи положи на тумбочку.
Он начал что–то лепетать про то, что ему некуда идти ночью, что Алла его сегодня не примет, потому что они опять поцапались по телефону. Но я уже не слушала. Я зашла в комнату, открыла шкаф и начала просто выкидывать его вещи на пол. Рубашки, носки, ту самую полосатую футболку.
– Забирай свой хлам и проваливай к своей беременной любовнице. И больше никогда, слышишь, никогда не смей подходить к моему салону.
Он ушел через полчаса. Тихо закрыл дверь, даже не хлопнул. Я села на диван и просидела так до рассвета.
Сначала, после его ухода я жила как в тумане, но это был не тот туман, в котором тонешь от горя. Это было похоже на выздоровление после затяжного гриппа. Знаете, когда температура спадает, и ты впервые за неделю чувствуешь вкус еды.
Я поменяла замки в тот же день. Вымыла всю квартиру с хлоркой. Мыла полы, протирала полки, выбрасывала старые чеки, пустые флаконы от его шампуня, какие–то железки, которые он вечно таскал из гаража и бросал в прихожей. Мне хотелось вытравить сам запах его присутствия.
В салоне девчонки поначалу косились на меня с жалостью. Наша администраторша Томочка даже пыталась подсунуть мне шоколадку «для настроения».
– Кристин, ну ты держись. Мужики они все такие, перебесится еще, – шептала она мне в подсобке, пока я пила кофе.
– А мне не надо, чтобы он бесился, Том, – ответила я, глядя ей прямо в глаза. – Мне надо, чтобы его в моей жизни больше не было. Совсем.
Прошел почти год. Моя жизнь круто изменилась. Я ушла из «Эстеля», подкопила денег, взяла небольшой кредит и открыла свой кабинет. Маленький, всего на два кресла, но мой. Клиентки ушли за мной, так что без работы я не сидела ни дня.
Однажды в пятницу, когда я уже собиралась закрываться, ко мне заглянула бывшая клиентка, та самая Леночка, которую я стригла в день возвращения Петра. Она выглядела возбужденной, так и горела желанием поделиться новостями.
– Кристин, ты не поверишь, кого я в автопарке видела! – начала она с порога, даже не сняв плащ. – Я туда к брату заходила, документы передать. Стоит твой Петр у ворот. Слушай, я его сразу и не узнала. Осунулся, серый какой–то, в старой робе.
Я продолжала спокойно протирать ножницы антисептиком. Внутри не дрогнуло ни одной жилки.
– Ну, живет, наверное, со своей Аллой, – равнодушно заметила я.
– В том–то и дело! – Леночка победно вскинула брови. – Оказалось, никакой свадьбы у них не было. Алла та ребенка родила, да только Петр там недолго продержался.
– Говорят, она ему такие концерты закатывала, что он из дома на работу сбегал в пять утра. А потом и вовсе выяснилось, ребенок-то, может, и его, а может, и нет… Алла еще с кем-то крутила, пока он к тебе вернуться пытался. Теперь она его выставила, нашла себе кого–то побогаче, а Петр теперь в общежитии при парке комнату снимает.
Я слушала ее и ловила себя на мысли, что мне его даже не жалко. Нет того злорадства, о котором пишут в книжках. Было просто брезгливое чувство, как будто я нечаянно наступила в грязную лужу.
– Поделом ему, Кристин, – продолжала Леночка. – Он там про тебя говорил, что совершил самую большую ошибку в жизни, когда от тебя ушел. Мол, ты единственная нормальная женщина была.
– Ошибка – это не когда ушел, Лен, – отрезала я. – Ошибка, это когда я его обратно впустила тогда, после их ссоры. Вот это была настоящая глупость.
Вечером, закрыв кабинет, я пошла пешком через парк. Был теплый вечер, пахло липой и свежескошенной травой. Я шла и думала о том, как много сил мы, женщины, тратим на то, чтобы «спасти» то, что уже давно сгнило. Мы верим в эти сказки про второй шанс, про то, что человек все осознает и изменится. А на самом деле просто теряем время.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: то предательство стало для меня самым лучшим подарком. Если бы Петр тогда не закрутил с Аллой, если бы она не забеременела, я бы так и сидела в том душном салоне, терпела бы его вечные недовольства и ждала его из рейсов, замирая от каждого звонка.
Месяц назад я познакомилась с мужчиной. Его зовут Андрей, он занимается поставками профессиональной косметики. У нас все по–другому. Без надрыва, без истерик, без этих вечных «прости» и сумками на пороге. Он просто человек, на которого можно положиться. Мы недавно ездили на то же озеро, где я когда–то пыталась склеить свой брак.
Я стояла на берегу, смотрела на те же сосны и чувствовала только огромную благодарность судьбе за то, что все сложилось именно так. Я больше не та глупая девчонка, которая верила, что любовь – это когда ты терпишь и прощаешь все подряд.
Иногда я вижу Петра. Город у нас не такой уж большой. Он водит старый пазик на городском маршруте. Лицо у него стало каким–то одутловатым, взгляд вечно в одну точку. Он один раз попытался со мной заговорить – увидел меня на остановке, открыл переднюю дверь, что–то начал кричать. Я просто отвернулась и села в подошедшее такси.
«Ушла так ушла». Это правило теперь со мной навсегда. Если человек однажды предал, он сделал свой выбор. И второй раз входить в ту же гнилую воду – это не про любовь, это про неуважение к самой себе.
Сейчас я точно знаю: счастье не в том, чтобы кого–то удержать. Счастье в том, чтобы иметь смелость вовремя закрыть дверь и больше никогда не оглядываться. Моя жизнь сейчас похожа на чистый лист, на котором я сама пишу свою историю. И в этой истории больше нет места для слабых мужчин и чужих секретов.
