В воскресенье в конце сентября Нина Сергеевна накрывала на стол, когда в прихожей хлопнула дверь. Без звонка — у Ирины были свои ключи. Нина слышала, как Костя уже в коридоре стаскивает кроссовки и стукает ими об пол, как Денис говорит про пробки на Московском, как Ирина ставит на тумбочку пакет.
— Мам, мы.
— Я слышу.
Из зала Нина пошла в прихожую. Костя кинулся обниматься ей за ноги, Денис кивнул «здрасьте, Нина Сергеевна». Ирина сняла ветровку, повесила на её, материну, вешалку. В руках у Ирины была канцелярская папка на одном файле — такая, как раньше приносили на школьное собрание. Нина папку про себя отметила и пошла на кухню. Папки у Ирины в руках обычно не бывает.
Обед прошёл как всегда. Нина разогрела голубцы — она их накануне сама крутила, капуста из своей банки с чердака. Денис похвалил: «Нина Сергеевна, уф, вот эти у вас всегда». Ирина ела быстро. Костя поковырял вилкой голубец, выложил мясо на край тарелки, спросил: «Бабуль, можно я пойду посмотрю». Ему разрешили. Машинка у него всегда лежала на подоконнике в дальней комнате — Нина её не убирала между приездами.
После компота Ирина отодвинула тарелку. Потянула к себе папку, которая стояла у её стула.
— Мам. Нам поговорить надо.
Нина кивнула. Денис встал, пошёл за Костей в дальнюю комнату — как будто знал, что его очередь не сейчас.
— Чего, Ир.
— Мам. Мы с Денисом всё обсудили. И с тётей Раей. Давно уже.
— Ну.
Ирина открыла папку. Вытащила цветную распечатку с сайта недвижимости, на всю А4. Однокомнатная, 34 квадрата, Киевская, 18.
— Мам. Смотри. Приличная однушка. Пятиэтажка, не панель, четвёртый этаж, ремонт свежий. 3,8 миллиона. Рядом «Магнит», остановка. Мы смотрели в четверг с риэлтором.
Нина посмотрела на распечатку. На фотографии была чужая кухня с белыми глянцевыми фасадами и какой-то оранжевый пуфик у окна. Нина про оранжевый пуфик про себя как-то сразу подумала, что он ей в жизнь не нужен.
— Ир, а это к чему.
— Мам, ну ты же понимаешь. Костику нужна своя комната. В сентябре в школу пошёл. Ему уроки делать, игрушки держать. А ты одна в трёшке.
— Я одна.
— Ну мам.
Нина перевернула лист. На обороте у Ирины было карандашом: «9 окт., ср., риэлтор Сергей, 14:00».
— Ты и дату уже.
— Мам. Мы доплатим миллион. С нашей стороны. Из накоплений. Ты на Киевской, без доплаты. Всё честно.
— А трёшку.
— Трёшку продадим. Мы сюда с Костей въедем. У Дениса по его двушке ипотека, остаток небольшой, закроем. Всё посчитано.
— И тётя Рая согласна.
— Тётя Рая — свидетелем при сделке. Она обеими руками. Сказала: «Нинке на Киевской только лучше будет, у неё там и парк, и поликлиника рядом».
«Нинке». Нина это про себя отметила. Тётя Рая ей в жизни «Нинкой» не называла — всегда «Нина Сергеевна», с этой её любимой ноткой. Это Ирина за неё пересказала «Нинкой». Ирина вообще последние года два за всех пересказывает.
Нина посмотрела на распечатку. На оранжевый пуфик. На Ирину.
— Ир.
— Чего.
— Я подумаю.
— Мам, чего тут думать.
— Две недели мне дай.
Ирина выдохнула. Взглянула на часы. Потом опять на мать.
— Мам. В среду 9-го Сергей ждёт. Риэлтор. Ему аванс уже отдали.
— Сколько.
— Пятнадцать.
— Пятнадцать — ваши. Две недели, Ир.
Ирина постучала пальцем по столу. Потом собрала распечатку обратно в папку. Папку поставила на сервант, под Сергееву фотографию. Не глядя, что она её именно туда поставила.
— Ладно, мам. Две недели. Но в среду через две недели — мы в нотариальную.
— Хорошо.
Денис с Костей вернулись из дальней комнаты. Костя нёс ту самую машинку, которую Нина ему подарила ещё в четыре года, из «Детского мира», с отколотой фарой.
— Бабуль, а у меня колесо отваливается.
— Дай, Кость, посмотрю.
Вечером, когда все уехали, Нина села за стол. Папка Ирины так и стояла на серванте. Нина её не тронула. Подошла к серванту, взяла Сергееву фотографию. Сергей, её брат, 1971 года рождения, погиб в 2009-м на трассе между Воронежем и Тамбовом, зимой, по гололёду, в «девятке». Ему было тридцать восемь. Максиму тогда было восемь.
Нина поставила фотографию обратно. Папку Ирины переставила на подоконник — чтобы Сергею её было не видно. Усмехнулась этой мысли про себя. Пошла мыть посуду.
В понедельник она никуда не поехала. Во вторник тоже. Подошла было к телефону раз пять, один раз даже набрала «Ир», но не нажала. В среду разобрала антресоль на кухне. Нашла старую папку — не Иринину, свою, с надписью Колиной рукой «Дом». Коля почерк имел неровный, буквы плясали. Нина подержала папку в руках, подумала: «Колька, ты бы видел, что твоя Иринка творит». Открыла.
Там лежали документы на квартиру. Свидетельство о праве собственности — на неё, на Нину Сергеевну Васильеву. Ордер её отца от 1967 года, с машинописью, с синей печатью Воронежского горисполкома. Тут же — открытка от Сергея, которой она не помнила, с «С Новым 2008!», весёлая, с ёлкой.
В четверг Нина поехала в Сбербанк. Потом зашла в нотариальную контору на Плехановской — записалась на пятницу, на одиннадцать утра.
В пятницу утром она позвонила Максиму. Долго стояла с телефоном, прежде чем нажать.
— Максимка.
— Тёть Нин?
— Да. Ты как.
— Да нормально. На работе. У меня смена до четырёх.
— Максимка, ты можешь в воскресенье зайти. На обед. У Кости, Ирининого сына, день рождения. Семь лет.
— Тёть Нин… я не знаю. Ира, по-моему…
— Максимка, я тебя приглашаю. Ты приди в два часа. Можешь?
Он помолчал.
— Могу.
— Всё, жду.
Максим работал поваром в кафе «Чайхана» в ТЦ на Московском — европейская кухня, несмотря на название. Снимал комнату в коммуналке на Ленинском, 46. Звонил ей раз в два-три месяца — поздравить с праздником, спросить «как здоровье». Она ему — тоже. Восемь лет как из её жизни почти. В последний раз виделись на девять дней её мужа, в 2017-м, Максиму было шестнадцать, он был длинный, смущённый и всё молчал.
Нина всё про него помнила. Просто отодвинула в сторону.
В пятницу в одиннадцать она была у нотариуса на Плехановской. Нотариус — женщина лет пятидесяти с усталым лицом — проверила паспорт, свидетельство о собственности, спросила:
— На кого оформляем дарение?
— На Васильева Максима Сергеевича. Сын моего покойного брата. 2000 года рождения.
Нотариус кивнула, что-то печатала. Потом сказала:
— У вас, Нина Сергеевна, дочь есть, я вижу.
— Есть.
— Согласие её не требуется, вы — единственный собственник. Но я обязана спросить: вы решение обдумали?
— Обдумала.
Нина подписала два экземпляра. За нотариальные действия заплатила из снятых накануне денег. Договор оформили в 12:40, в пятницу. Она попросила нотариуса оставить её экземпляр запечатанным в конверте — было такое ощущение, что так будет лучше.
До воскресенья она купила торт — «Птичье молоко», большой, как Костя любил. Сварила холодец. Нажарила котлет. Застелила новую скатерть — белую с васильками, маминую, ещё из её дома.
В воскресенье в час Ирина позвонила: «Мам, мы в половине второго». В два без пяти они были. Костя в новом свитере с драконом. Ирина в блузке. Денис с бутылкой лимонада для Кости и с пакетом с подарком. Подарили, целовали, фотографировали.
В два ровно в дверь позвонили. Нина пошла открывать.
— Максимка.
— Тёть Нин.
Максим стоял в прихожей с букетом хризантем и с большой коробкой от «Чайханы», в фирменной ленте.
— Заходи. Разувайся.
Ирина вышла в коридор.
— Макс?
— Привет, Ир.
Ирина посмотрела на мать. Мать молча вернулась на кухню. Ирина — за ней.
— Мам. Ты что, его позвала?
— Позвала.
— Мам. У нас день рождения. Ты его десять лет видела раз.
— Ир. Он Костин двоюродный дядя. Он пришёл на семейный праздник.
— Мам.
— Ир. Садимся. Торт стынет.
За стол сели. Денис — в торце. Ирина — справа от Нины, вполоборота. Костя — напротив. Максим — слева, у окна, скромно, с салфеткой на коленях, как повар. Говорили про школу Кости, про его дракона. Максим достал коробку от «Чайханы», открыл. Там был домашний торт с ягодами, двухъярусный, с цифрой «7» наверху. Сам сделал.
Костя ахнул. Ирина замерла с вилкой в руке.
— Макс, это ты сам…
— Да, Ир. Я же повар. Нина Сергеевна сказала, у Кости день рождения. Ну, я ночью сделал.
— Красиво.
— Спасибо.
Когда «Птичьего молока» и Максова торта по куску съели, Ирина отложила вилку. Достала из сумки ту самую папку с объявлением. Положила на стол, рядом с солонкой.
— Мам. Ну что. В среду поедем?
Нина отодвинула свою чашку. Встала. Подошла к серванту, где рядом с Сергеевой фотографией стоял белый конверт из нотариальной. Взяла. Вернулась. Положила на стол, рядом с Ирининой папкой.
— Ир. Я в пятницу была у нотариуса.
Ирина молчала.
— Квартира в дарении. На Максима. На Максима Сергеевича Васильева. Сына Сергея, моего брата.
Ирина не двинулась. Денис поставил стакан с лимонадом так, что он щёлкнул по стакану Кости.
— Мам. Что.
— Всё, Ир.
— Мам, ты… ты в своём уме?
— В своём, Ир. В своём.
— Мам, ты нас… ты Костю…
— Ир. Костя — мой внук. Я его люблю. Но Костю одевает Денис, кормишь ты, и квартира ему ни к чему в шесть лет. А Максиму двадцать четыре, он работает поваром, снимает комнату в коммуналке на Ленинском. И он мой племянник. И я ему мать в каком-то смысле, потому что матери рядом у него нет.
— Мам. Ты… он тебе никто. Десять лет.
— Он мне не никто. Это я десять лет дура.
Максим сидел белый. Костя ел свой кусок, ничего не понимал, и это, подумала Нина, сейчас даже хорошо.
— Мам, — сказала Ирина медленно. — А мне ты что.
— А тебе, Ир, я подарю на Костино восемнадцатилетие сберегательный счёт, который я с его рождения веду. Там сейчас четыреста с чем-то. К его восемнадцати будет шестьсот. Я считала.
— Шестьсот.
— Шестьсот. На первый курс, на первый взнос, на что угодно.
— На что угодно. Мам, у меня Костик сейчас. Сейчас. А не через одиннадцать лет.
— Ир. Костик сейчас у тебя. Ему сейчас своя комната не нужна — ему нужна мама. Мама у него есть.
Ирина смотрела на мать, как будто видела её впервые. Денис сидел, опустив голову, и Нина подумала, что ему сейчас хуже всех за столом — и правильно, что хуже. Максим попытался встать, чтобы уйти.
— Макс, сядь, — сказала Нина ровно. — Максимка. Это тебе.
Она сняла с сервантного крючка запасную связку ключей. Не свою, которая в кармане халата, а запасную. Положила перед Максимом.
— Заходи, когда хочешь. Я тут живу. Ты тоже можешь.
Максим сидел, опустив руки. Ирина встала.
— Поехали, Денис. Кость, собирайся.
— А торт, — сказал Костя.
— Кость, собирайся.
Костя заплакал тихо, как плачут дети, которые не понимают, почему уходят. Ирина взяла его за руку. Подошла к матери.
— Мам. Ты понимаешь, что ты сейчас сделала.
— Я понимаю, Ир.
— Мам, ты мне сказала, что мне — ничего.
— Я тебе сказала, что тебе — то, что нужно Косте. А квартира — не Костино дело.
Ирина молчала. Потом отвернулась. В прихожей Денис надевал ей ветровку, одновременно одевая Костю. Они ушли быстро, без «до свидания». Только Костя крикнул «бабуль, я приду ещё».
Дверь закрылась. Нина постояла в коридоре. Вернулась на кухню. Максим сидел так же, с ключами перед собой.
— Тёть Нин.
— Максимка.
— Тёть Нин, я…
— Ешь торт. Свой. Он, по-моему, у тебя лучше, чем у меня «Птичье молоко».
Максим посмотрел на неё. Коротко, мокро усмехнулся.
— Тёть Нин, это…
— Я знаю.
Они доели торт вдвоём — Максимов, не Иринин. «Птичье молоко» осталось почти целым, под крышкой, в холодильнике. Нина подумала, что завтра отнесёт кусок соседке с пятого, тёте Любе. У тёти Любы диабет, но она любит «Птичье молоко», а Нина ей всегда говорит: «Люб, бери один кусок, только один». Тётя Люба всегда берёт два.
Вечером Нина постелила Максиму на диване в зале.
— Тёть Нин, я поеду, у меня завтра смена.
— Максимка, поезжай. Ключи — возьми.
Он взял. Уехал на маршрутке. Нина закрыла за ним дверь. Подошла к серванту. Взяла Сергееву фотографию.
— Серёж. Я долго.
Поставила обратно. Пошла мыть тарелки.
Ночью Ирина прислала одно сообщение: «мама ты пожалеешь». Нина прочитала. Не ответила. Не удалила. Положила телефон на тумбочку и легла.
Утром, когда Нина проснулась, в квартире было тихо так, как бывает тихо только в квартире, которая тебе принадлежит до конца. Она встала, налила чаю, посмотрела в окно. Оранжевый пуфик с Киевской, 18 — это не её пуфик. Её пуфика вообще никогда не было.
