Галина стояла у подъезда с пакетом из «Пятёрочки» и не могла вспомнить, зачем вообще пошла в магазин. В пакете лежали две пачки творога пять процентов — Раиса Петровна его ела с вареньем — и упаковка памперсов для взрослых. Раиса Петровна умерла в четверг. Сегодня была суббота.
Чек — девятьсот восемьдесят рублей. Галина смотрела на цифры и думала, куда теперь девать эти памперсы. Отдать кому? Кому отдашь такое.
Дверь подъезда хлопнула. Люба с пятого, с шпицем. Увидела Галину, поджала губы, сделала вид, что не заметила, потащила собаку через газон. Галина зашла в подъезд, поднялась на третий, встала у двери Раисы Петровны. Ключи у неё в кармане. Три года свои ключи от чужой квартиры.
— Галь, ты чего тут?
Сосед Валера. Выходил курить на площадку.
— Да так.
— Ты это. Не переживай. Может, ещё обернётся.
Что там у неё может обернуться, Валера не уточнил. Галина кивнула, спустилась к себе на второй, поставила пакет на тумбочку и только тогда заплакала. Стоя, в куртке, глядя в календарь на стене, где красной ручкой был обведён день рождения Раисы Петровны. Двадцать первое мая. Месяц не дожила.
— Мам, ну опять ты.
Дочь Лена сидела на кухне, пила растворимый из галининой кружки, листала телефон. Приехала с Митей и сумкой на выходные. Муж Ленин «в рейсе» — как всегда.
— Лен, я просто устала.
— Ты три года устала. Всё закончилось. Отдохни теперь.
Галина села напротив. На Ленином мизинце был серебряный перстенёк — галин подарок на тридцатилетие, полтора года назад, когда ещё не всё было так.
— Ленусь, я про похороны.
— А что похороны. Завтра же?
— В одиннадцать.
— Митю подкинуть? Я во вторую.
— Лен, он её не знает почти.
— При чём тут Митя.
Галина встала, пошла к серванту, достала из-под клеёнки сложенный вдвое листок. Тетрадная клетка, фиолетовые чернила, почерк Раисы Петровны:
«Я, Морозова Раиса Петровна, 1943 г. р., обещаю, что свою квартиру по адресу [улица, дом, квартира] после смерти перепишу на Галину Сергеевну Ковалёву за уход и заботу. Август 2023 г.» Подпись, дата. Ни нотариуса, ни свидетелей.
Лена взяла листок, прочитала, брови поползли.
— Мам. Это что.
— Она сама написала. В двадцать третьем.
— Мам, это даже не расписка. Это записочка в школе.
— Она обещала тридцать раз.
— Обещала. А подписала нотариусу?
Галина забрала листок, сложила, вернула за клеёнку. Села. Митя в комнате смотрел про свинку, громко.
— Лен, я в суде ничего доказывать не буду. Она мне как мать была.
— Тебе не двадцать лет. Тебе пятьдесят семь. Ты ей не пенсию отдавала. Ты три года своей жизни.
— И сто восемьдесят на балкон.
Лена замерла с кружкой.
— Чего?
— В двадцать третьем плиту повело, управляющая обязала ремонтировать. Я рабочим заплатила. И материалы.
— Мам. Ты мне не говорила.
— Я тебе много чего не говорила, Лен.
Митя в комнате крикнул:
— Ба, у тебя там свинка застряла!
— Иду, Митенька.
Лена посмотрела на неё. Долго посмотрела.
— Ну и зря, мам. Зря не говорила.
В дом Галина въехала двадцать лет назад с мужем Сашей. Саша умер в девятнадцатом. Сердце, прямо в гараже. Раиса Петровна одна из всего подъезда пришла на девять дней с миской холодца. Крепкая ещё была, семьдесят шесть, на палочке, но сама до магазина. Сказала тогда:
— Галь, плачь сколько надо. Но ты не одна. Я рядом.
В двадцать первом упала, шейка бедра. Галина возила её в больницу, оттуда на такси домой. Племянник из Твери, Виталий, приехал один раз на три часа, привёз коробку «Бабаевского» и сказал: «Теть Галь, вы же рядом, посматривайте». Галина посматривала.
В двадцать втором — сиделка три раза в неделю, Галина каждый день. Посуда, бельё, рецепты.
В двадцать третьем — упала второй раз, в ванной. Скорая, больница, потом постоянная сиделка — но Раиса Петровна её выгнала через неделю: «Чужая женщина, не любит меня». Осталась Галина.
В августе того же года Раиса Петровна и написала ту бумагу. Сама, утром, после очередного пролежня, Галина её об этом не просила и в голову не брала.
— Галочка, я всё решила. Квартиру ты возьмёшь. Виталик есть, но он ко мне не ходит.
— Рая, да не надо.
— Надо. Сядь, я напишу.
Галина думала, она там пишет под диктовку или ещё чего. Потом нашла этот листок через полгода в серванте, когда искала старые квитанции, удивилась — и опять положила под клеёнку. Не до того было.
В марте двадцать шестого Раиса Петровна умерла ночью, во сне. Галина зашла утром с кашей — «Рай, завтракать!» — та не ответила. Скорая, полиция, Виталий. Виталий приехал через день.
На похоронах Виталий был в чёрном пальто, с женой. Жену Галина видела впервые. Жена держала букет гвоздик и всё смотрела в телефон. Может, делала вид. Может, и правда смотрела.
Отпевали в храме на окраине. Пришло человек двенадцать. Соседки, две подружки с бывшей Раиной работы, Виталий с женой, Галина, Лена и ещё какая-то женщина лет шестидесяти, которую Галина не знала.
На кладбище, когда гроб уже стоял у ямы, Виталик подошёл.
— Теть Галь.
— Да, Виталий.
— Я хотел сказать. У тёти было завещание.
Галина посмотрела на него. На гроб. На незнакомую женщину, прижимавшую платок к глазам.
— Какое завещание.
— Нотариальное. Февральское. На меня.
Ветер был мартовский, холодный. Галина зачем-то поправила шарф. Зачем — не поняла.
— Виталий. Она мне писала.
— Что писала.
— Бумагу. В двадцать третьем.
Виталик улыбнулся. Не зло. Как в магазине, когда неправильно сдачу дали.
— Теть Галь. Ну какая бумага. В феврале она была в здравом уме, я с ней к нотариусу ездил, мы вместе оформляли. Вот и всё. Извините.
Галина открыла рот, закрыла. Посмотрела на Лену — Лена стояла в трёх шагах, лицо белое.
— Виталий. А балкон?
— Чего балкон.
— Балкон я ей делала. Сто восемьдесят тысяч. У меня чеки.
Виталик помолчал. И сказал — громко, чтобы соседки обернулись, и незнакомая женщина обернулась, и жена оторвалась от телефона:
— Вы же сиделкой работали, теть Галь, вам и платили — что ещё надо?
У Галины ноги подкосились. Прямо у ямы, когда гроб ещё не опустили. Лена подхватила под локоть.
— Ты что сказал, — прошептала Галина.
— То и сказал. Тётя мне рассказывала. Вы за ней ухаживали, она вам деньги давала, продукты покупала. Ну и хорошо. Квартира-то при чём.
— Рая мне денег не давала.
— Ну это вы так говорите.
Гроб опускали. Галина не смотрела. Смотрела на сапоги Виталика — новые, с пряжкой.
В машине Лена молчала до самого дома. Митя сзади жевал сушку.
— Мам.
— Что.
— Ты почему ничего не сказала?
— А что я скажу. У него нотариус.
— Ты могла сказать, что это враньё. Что она тебе денег не давала.
— Лен, я не на базаре.
— А надо было как на базаре. «Теть Галь», «теть Галь» — и забирают. И улыбаются.
Дома Лена заварила чай. Митя уснул на диване. Галина достала листок из серванта. Подпись с завитком на «й», Раиса Петровна красиво писала.
— Мам. Завтра идём к юристу.
— Лен.
— Не «лен». К юристу. Я нашла. На Кирова. Записала на понедельник.
— Я её сегодня похоронила.
— А он тебе над гробом сказал вот это. Мам. Я тебя первый раз в жизни прошу. Пойди.
Галина взяла кружку. Подумала — сейчас Саша бы ей сказал: «Галь, ну что ты опять тряпка». Саша так говорил. Часто по делу.
— Ладно.
Юрист, Елена Юрьевна, в свитере и без краски на лице, слушала Галину минут двадцать, не перебивая. Потом выдохнула.
— Так. Одна хорошая новость. Две плохие.
— Давайте хорошую.
— Чеки на балкон. Если всё оплачено с вашей карты — это долг наследодателя. Племянник обязан возместить из наследственной массы. Сто восемьдесят, говорите?
— Плюс мелочи.
— Мелочи тоже считайте. Теперь плохая первая. Бумага, которую вам написала Раиса Петровна, юридически — ноль. Это не завещание. Даже если бы её нотариус заверил — завещания пишутся не так. Её слова на бумаге стоят ровно столько же, сколько её слова вам на кухне.
Галина кивнула. Она примерно так и думала. Только думала — «а вдруг».
— Вторая плохая?
Елена Юрьевна помолчала.
— Племянник на вас подал заявление в полицию.
— Заявление?
— О мошенничестве. Мол, вы в двадцать третьем вводили пожилую женщину в заблуждение с целью присвоения квартиры. Мне вчера звонили из отдела, уточняли. Он дал ваш телефон.
— Но я не…
— Я знаю. Он так делает, чтобы вы испугались и не пошли требовать свои сто восемьдесят. Обычный ход. У него на вас ничего нет.
Галина сидела. На столе у юриста кружка — «Лучшему юристу мира», чай в ней остыл. Галина подумала: кто же такое дарит. Дочь, наверное.
— Елена Юрьевна. Я просто хочу, чтобы он вернул.
— Значит, будем требовать. И отбиваться от заявления параллельно. Не переживайте, у него там рассыпется.
Галина вышла. На остановке достала телефон, в контактах нашла «Рая», нажала вызов. Автомат сообщил, что номер не обслуживается. Она и так знала — Виталик симку снял в первый же день. Просто рука привыкла.
Села в автобус. Думала, Раиса Петровна её не обманывала. Раиса Петровна правда хотела переписать. Только в феврале к ней приехал Виталик — про это Галина потом услышит от Любы со шпицем. Виталик привёз знакомого, они сидели три часа на кухне. Через неделю ездила с ним к нотариусу. Галина как раз в те дни была в поликлинике, с Митей, у него аденоиды. А Раиса Петровна ей потом — ни слова. Вот это было больнее всего.
— Теть Галь, вы меня слышите?
Виталик позвонил в пятницу вечером.
— Слышу.
— Вы это. Вы зачем к юристу пошли.
— А ты откуда знаешь.
— Люди говорят. Теть Галь, вы же взрослый человек. Давайте по-людски.
— По-людски как.
— Забираете претензию. Я забираю заявление. Расходимся.
— А сто восемьдесят тысяч.
— Сто я покажу. Сто отдам. Завтра, на руки. Без юристов. А то вам это надо — суды, нервы?
Галина молчала.
— Теть Галь?
— Нет, Виталий.
— Чего нет.
— Сто восемьдесят. Как юрист сказала.
Виталик в трубку чмокнул.
— Ну смотрите. Я по-хорошему хотел.
— Виталий. Ты мне над гробом сказал, что я сиделкой работала.
— Ну а кем вы работали, теть Галь.
— Я дружила.
— Не дружат тридцать лет с чужой бабкой за так. Не смешите.
— Двадцать.
— Какая разница.
Галина повесила. Села на диван, посидела. Пришла Лена — забирала Митю с садика, заехала.
— Мам, кто звонил?
— Виталик. Сто предлагает.
Лена выдохнула носом.
— А ты?
— А я нет.
Митя подошёл, ткнулся в колено.
— Ба, ты опять плачешь.
— Не плачу.
— Плачешь. У тебя вон капает.
Галина рукавом вытерла. Посмеялись с Митей.
За неделю до суда Галина пошла в соседскую квартиру разбирать свои вещи — Виталик разрешил, но сам приезжать не стал. Прислал знакомого риэлтора с ключами. «Отделите своё от тётиного», — написал в смс.
В квартире было пусто и холодно. На кровати ещё лежало синее одеяло с подсолнухами. То самое, под которым Раиса Петровна спала последние два года.
Галина забрала три вещи. Тёрку — Рая одолжила в двадцать четвёртом и не вернула. Шерстяной платок — Рая его носила, но платок был маминой, Галина его узнала через год, постеснялась тогда забрать. И фотографию — они вдвоём у подъезда в двадцать втором, Рая ещё с палкой, но улыбается широко, зубы свои.
В ящике тумбочки Галина нашла конверт. Старый, потёртый. На нём — Раиным почерком: «Галочке — на чёрный день». Внутри тридцать пять тысяч, пятёрками и тысячными. И записка:
«Галь, это тебе, если что. Не пропей. Прости меня, старую дуру. Р.».
Галина села на пол у тумбочки. Сидела долго. Риэлтор заглянул, ничего не сказал, ушёл.
Прости меня. За что прости. Что под Виталика легла в феврале? Что к нотариусу с ним поехала? Что не сказала ей?
«Старая дура». Дура и есть.
Галина взяла конверт, положила в сумку. Не в доказательства — себе. Это между ней и Раей, юриста сюда не надо.
На выходе риэлтор остановил:
— Галина Сергеевна. Я Виталию не скажу, что вы тут что-то нашли. Я вас во дворе видел. Сам тут рядом живу.
Она кивнула.
— А он квартиру за сколько продаёт?
— Шесть двести просит. Уйдёт за пять восемьсот. Район так себе.
— А вам сколько?
— Пять процентов.
Галина прикинула в уме, усмехнулась. Виталик платит риэлтору почти триста тысяч за то, что тот открывает дверь. А ей сто тысяч считает подарком.
У подъезда стояла Люба со шпицем. Шпиц тявкал на голубя. Люба посмотрела прямо:
— Галь. Ты это. Прости меня.
— За что, Люб.
— На похоронах мимо тебя прошла. На девять дней не пришла.
— Ну.
— Виталик по подъезду ходил, рассказывал. Что ты бабке голову морочила. Что у тебя с ней бумаги мутные. Я поверила.
— Люб. Я к тёте Рае двадцать лет ходила. Ты видела.
— Видела.
— А Виталик сколько раз приезжал?
— Ну… раза три. За все годы.
— Три.
— Галь, прости.
— Ладно. Ладно, Люб.
Галина пошла домой. Люба за ней смотрела, шпиц тянул поводок.
Суд был назначен на двенадцатое мая. Не про квартиру — про долг. Галина уже поняла: квартира ушла, всё. Тут хоть балкон отбить.
Виталик пришёл в костюме, с адвокатом — молоденьким, в очках. Галина — с Еленой Юрьевной и Леной. Лена в белой блузке, прямая.
Два часа. Галина давала показания — как ухаживала, как платила, как оформляла рабочих. Чеки, выписка по карте, справка из фирмы. Адвокат Виталика говорил, что услуги Галина оказывала добровольно, а балкон Раиса Петровна ей якобы компенсировала наличными — но доказательств никаких.
Свидетели со стороны Галины: Люба (пришла-таки), Валера, соседка с четвёртого и — неожиданно — та самая женщина с похорон. Тамара Ивановна, бывшая коллега Раисы Петровны. Сказала:
— Рая мне в январе звонила. Плакала. Говорила, Виталик её уговаривает написать на него. Не хочет, но сил спорить нет. Сказала: «Я не Галю предаю. Просто он меня измотал».
Виталик дёрнулся. Адвокат положил ему руку на локоть.
Елена Юрьевна попросила приобщить к делу запись с подъездного домофона за февраль. На записи было видно, как Виталик приезжает с мужчиной (тот самый нотариус, с выездом на дом), сколько сидит, как выходит.
Судья — женщина в очках — записала.
В коридоре Виталик подошёл:
— Теть Галь. Ну я же племянник.
— Твоя тётя умерла одна, Виталий.
— Я был на похоронах.
— Ты был. Ты не плакал.
Лена шагнула между ними:
— Всё. Мам, пошли.
Суд решил: взыскать с Виталика в пользу Галины сто восемьдесят тысяч за ремонт балкона, двадцать две тысячи судебных расходов и тридцать одну — проценты за пользование чужими деньгами по триста девяносто пятой. Итого двести тридцать три.
Уголовное прикрыли за отсутствием события преступления.
Квартиру Виталик продал — за пять семьсот, как риэлтор и говорил. Деньги Галине перевёл долго, через приставов, частями. Последний платёж пришёл в августе.
Утро в середине апреля. Галина встала в шесть. Ехать на апелляцию Виталика, он зачем-то подал. Елена Юрьевна сказала — не пройдёт, но ехать надо.
Она пошла на кухню, поставила чайник. Хлеб, масло, сыр «Российский». Блузка бежевая, не белая — белая после похорон так и висела в шкафу, не хотелось.
В коридоре на полке стояла фотография: она и Рая у подъезда. Двадцать второй год. Рая с палкой, улыбается.
Галина собрала сумку. Паспорт, документы, платок, бутылка воды, конверт. Конверт тот самый. Она его юристу не показала, в дело не приобщила. Просто носила с собой. Тридцать пять тысяч и записка «Не пропей».
Допила чай. Кружку поставила сушиться, донышком кверху. Надела куртку, сумку на плечо, заперла дверь.
На площадке прошла мимо Раиной двери. Дверь новая — Виталик перед продажей поменял, старая была деревянная, с облезшим дерматином. Галина тронула ручку — холодная, гладкая, чужая. Отдёрнула руку, вытерла о куртку.
Пошла вниз.
Во дворе Люба со шпицем. Помахала. Галина помахала в ответ, не останавливаясь. Дошла до остановки. Автобус пришёл через минуту, она села у окна. Автобус тронулся.
