Элла приехала на третий день после того, как мы его потеряли. Я еще не убрала тапки Глеба из прихожей, еще чувствовала запах его табака из шкафа, еще вздрагивала от каждого звонка – вдруг он.
Глупости, конечно. Те, кого больше нет, не звонят.
Но Элла звонит. Элла всегда звонит…
***
Она ввалилась в прихожую с двумя пакетами, в длинном пальто и в серьгах, тяжелых, золотых, с какими-то камнями. Элла любила серьги. Муж, которого она бросила, дарил ей серьги, потом любовник дарил ей серьги, потом она сама стала покупать серьги.
Потому что привыкла к тому, как они покачиваются у скул. Надо сказать, ей они шли.
– Сонечка, я помогу тебе с вещами Глеба, – объявила она с порога. – Тебе одной тяжело, я понимаю.
Я не просила о помощи. Впрочем, Эллу это никогда не останавливало.
Она прошлась по квартире так, как риелтор проходит по объекту перед продажей: заглянула в ванную комнату, постояла у окна в гостиной, потрогала батарею. Потом взялась за шкаф Глеба.
– Вот этот пиджак я ему дарила, – Элла вытащила серый пиджак, который Глеб надевал дважды в жизни. – Заберу на память.
Я промолчала. Она достала его зимний шарф, перчатки, старую кожаную папку.
– И это тоже, пожалуй. Семейное.
Я промолчала снова. Горе делает уступчивой, что уж тут. Ангелина, дочка, звонила каждый вечер, спрашивала, как я там справляюсь. Я справлялась.
Элла складывала вещи Глеба в свой пакет, а я стояла и смотрела. Потом она добралась до нижнего ящика комода, там мы сложили его рабочие вещи из типографии. Коллеги Глеба привезли их в тот последний день.
Там лежали его ручки, ежедневник, настольная лампа, пара книг. Элла сунула руку в ящик, повертела ежедневник.
– Тоже заберу?
– Нет, – сказала я. – Это останется здесь.
Элла подняла брови. Она не привыкла, что ей отказывают.
– Сонечка, – начала она тем голосом, которым обычно убеждала, что все делает ради блага, – я ведь его сестра.
– А я его жена, – ответила я.
Элла пожала плечами, забрала пакет с пиджаком Глеба и шарфом, обулась.
– Мы еще поговорим про квартиру, – бросила она уже у двери. – Это все же квартира наших родителей.
Она ушла, а я села на диван возле комода. Под ежедневником мужа лежала тетрадь. Я вытащила ее, полистала. Почерк Глеба, записи шли вперемешку с датами. Я закрыла тетрадь и положила обратно.
Потом. Не сейчас.
В тот вечер я жарила картошку, Глеб любил с луком, и я по привычке резала лук, хотя, вообще-то, терпеть его не могла и всегда выбирала из своей тарелки. Потом соскребла лишнее в контейнер. Из соседской квартиры доносился телевизор, передача про ремонт, женский голос объяснял, как перекрасить стены, чтобы начать новую жизнь.
Я выключила газ на плите, села за стол. Новая жизнь. Ну и ладно…
***
Элла не забыла про квартиру. Конечно, не забыла.
Через месяц она заявилась снова, но не одна. С ней был мужчина, маленький, лысоватый. Элла представила его как «знакомого, который разбирается в недвижимости».
– Просто посмотрит, – сказала она небрежно, снимая сапоги. – Надо же понимать, сколько это все стоит.
Я стояла в прихожей, не отпуская дверную ручку.
– Элла, я не звала оценщика.
– А я позвала, – она прошла мимо меня, как мимо вешалки. – Повторяю, Соня, квартира родительская. Глеб ее получил от мамы с папой. Мне тоже полагается доля. По совести.
«По совести» – это было любимое выражение Эллы. «По совести» она забрала половину маминой дачи, когда они отца потеряли. «По совести» постоянно брала у нас деньги в долг, которые ни разу не вернула.
«Знакомый» ходил по комнатам, заглядывал в углы, трогал стены. Я следила за ним из коридора, скрестив руки. Элла сидела на кухне и рассуждала:
– Ты, Сонечка, конечно, столько лет пожила здесь, никто не спорит. Но давай честно, квартира-то не твоя. Глеб тебя содержал, квартиру дал, жизнь нормальную дал. А теперь ты одна сидишь на чужих метрах.
Мне стало жарко. Я стиснула собственные локти так, что ногти впились в рукава кофты. Разжала руки, медленно вдохнула.
– Выйдите, пожалуйста, – сказала я знакомому Эллы, который как раз сунулся в спальню. – Из моей квартиры выйдите, сюда без приглашения не заходят.
Мужчина посмотрел на Эллу. Та дернула плечом.
– Соня, ты делаешь глупость.
– Возможно.
Они ушли, Элла не попрощалась.
***
Вечером я сидела на кровати в спальне, где мы с Глебом спали тридцать лет. Клеенка на кухне сменилась уже много раз, обои – дважды, линолеум в коридоре вытерся до подложки, а кровать стояла та же. Тетрадь мужа лежала на тумбочке. Я брала ее каждый вечер, листала и клала обратно. В тот вечер взялась читать.
Записи были короткие, одна-две строчки в день. Про работу, про типографию, про новый станок, про начальника. Скучные, деловые записи тихого человека.
А потом – одна запись, без даты, на отдельной странице, крупнее, чем остальные. Будто Глеб писал медленно и старался, чтобы вышло разборчиво.
«Остался из жалости. Это была моя ошибка. Соня хорошая, но я ее никогда не любил. Просто привык. Привычка – не любовь. Элка давно уговаривает уйти, обещает помочь с разменом. Но квартиру Элке не отдам, она за полгода все спустит. Соня заслужила этот дом. Она одна тут все держала. Маме не говорил, она бы не пережила».
Я прочитала строчку, перечитала. «Никогда не любил» — больно, конечно. Но дальше про Эллу, про «уговаривает уйти», про «квартиру Элке не отдам» — от этого стало не больно, а холодно.
Я закрыла тетрадь, положила на колени. Посидела так, пока не заболела шея. Потом легла и долго не могла уснуть.
Тридцать лет вместе. Привычка… А Элла, выходит, все это время работала на развал семьи.
Ну и ладно. Ну и ладно…
***
Элла позвонила через две недели. Голос ее был масляный, заботливый:
– Сонечка, мы тут с мамой подумали, надо бы собраться по-семейному. Вспомнить Глебушку, посидеть. Приходи в субботу ко мне.
Я пошла ради свекрови. Маленькая, сухонькая женщина с тихим голосом, которая всю жизнь старалась никого не обидеть. Она любила меня, я это знала. Не прийти значило обидеть ее.
Я собралась быстро. Тетрадь Глеба лежала в сумочке, я таскала ее с собой уже вторую неделю, как таскают вещь, которую не можешь ни убрать, ни выбросить. Перечитывала записи (особенно ту) на работе в обед, ночью… Пыталась найти еще что-нибудь. Не нашла.
У Эллы была съемная однушка, тесная, с довольно плохой мебелью. После развода она так и не накопила на свое жилье. Я понимала, зачем ей наша квартира.
За столом сидели Элла, свекровь моя Августа, двоюродная сестра Глеба Люда, тихая женщина с провинциальной химией на голове, и я. Элла наготовила салатов, испекла пирог с капустой, сделала мясо в духовке.
Августа держала меня за руку под столом. Пальцы у нее были совсем сухие, легкие, как бумага.
– Сонечка, ты похудела, – сказала она. – Кушай.
Элла откинулась на стуле.
– Ну, за Глебушку, – сказала она, отпивая из своего стакана. – Хороший был человек. Терпеливый.
«Терпеливый» – она сделала ударение на этом слове. Люда опустила глаза, Августа сжала мою руку чуть крепче.
– Знаешь, Соня, – Элла поставила стакан, – я вот что хочу сказать, раз мы все собрались. По-семейному, без обид. То, что вы столько лет вместе с Глебушкой прожили, это хорошо. Но давай начистоту, ты и при нем ничего не значила в его доме. Он тебя просто терпел. Мы все это видели, просто молчали.
Августа дернулась, Люда уткнулась в тарелку.
– Элла, – начала я.
Но она перебила:
– Нет, подожди. Я говорю как есть. Глеб мне сам говорил, что жалеет. Мне лично, по телефону. Говорил: «Элка, я жалею, что не ушел». Вот так. Мне, своей сестре. А тебе – нет. Потому что жалел тебя, Соня. Жалел, как жалеют больную кошку.
***
За столом никто не шевелился. Я сжала челюсти, по телу прошла легкая дрожь от рук до плеч, короткая, быстрая. Эллины слова частично совпали с записями из тетради. «Остался из жалости. Это была моя ошибка».
Да, это Глеб писал. Только Элла забыла упомянуть вторую часть, про себя. Про то, как она уговаривала его уйти. Про квартиру, которую он ей не отдал.
Все это время, пока я стирала его рубашки, готовила ужин и делала все остальное, Элла не просто знала, что мой муж меня не любит. Она его подталкивала к разводу.
А теперь, когда Глеба нет, пришла доделать то, что при нем не вышло.
Я потянулась к сумочке, висевшей на спинке стула. Расстегнула молнию, достала тетрадь, положила на стол.
– Ты сказала, что он жалел, что не ушел, – глухо сказала я. – Вот. Его дневник. Глеба.
Открыла на той странице. Я помнила ее наизусть, но читала вслух, глядя в тетрадь, потому что так было правильно.
– «Остался из жалости. Это была моя ошибка. Соня хорошая, но я ее никогда не любил. Привык. Привычка – не любовь. Элка давно уговаривает уйти, обещает помочь с разменом. Но квартиру Элке не отдам, она за полгода все спустит. Соня заслужила этот дом. Она одна тут все держала. Маме не говорил, она бы не пережила».
Я закрыла тетрадь, положила перед собой. Посмотрела на Эллу.
Она сидела неподвижно с приоткрытым ртом. Люда прижала ладони к щекам. Августа медленно убрала руку с моей, она смотрела не на тетрадь, а на Эллу.
– Ты не просто знала, – сказала я Элле. – Ты его подговаривала. Уговаривала уйти, обещала помочь с разменом. А Глеб не ушел. Не потому, что любил меня, а потому, что знал: ты заберешь все. Он тебе не доверял, Элла. Родной брат не доверял. Это его слова, не мои. Квартиру ты не получишь.
Элла молчала. Впервые за все годы, что я ее знала, ей было нечего сказать.
Я встала из-за стола, убрала тетрадь в сумочку. Подошла к Августе, наклонилась, обняла ее осторожно.
– Простите, Августа Ивановна, – прошептала я. – Простите, что при вас.
Августа ничего не ответила. Только кивнула, глядя перед собой.
Я вышла из дома и села на лавочку у подъезда, потому что идти куда-то прямо сейчас не было сил. А потом встала и побрела к остановке.
***
Прошло несколько недель. Я добилась того, чтобы квартира принадлежала мне через суд, переклеила обои в комнате Глеба, тапки его убрала. Дневник положила на дно комода, под зимние вещи и больше не доставала его.
Элла не звонила. По слухам, через Люду, она рассказывала всем, что я «предала память Глеба», «опозорила семью», «зачитала чужой дневник при всех».
Ангелина приезжала каждые выходные. Я рассказала ей все, она молчала долго, потом сказала:
– Ты все правильно сделала. Папа был трус. Но тетя Элла… – она не договорила и покачала головой.
Со свекровью мы по-прежнему тепло общаемся. Я шью на заказ, по вечерам включаю телевизор, не смотрю его, просто мне нужно, чтобы не было тихо. Иногда думаю о Глебе. Не с обидой, а с удивлением скорее. Как будто прожила жизнь с человеком и только потом, когда он ушел, узнала, какой он на самом деле.
И все думаю… А имела ли я право читать чужой дневник вслух? Дневник мужа, который уже не ответит. Перед его матерью, которой он не хотел причинять боль. Перед его сестрой, которая все это затеяла. Перед всеми на вечере, посвященном его памяти.
