— Это ещё что такое?! — Валентина Степановна распахнула дверь так, что ручка врезалась в стену. — Ты зачем мои лилии срезала?!
Надя замерла на лестничной площадке с ведром в руках. Вода плеснула на линолеум.
— Какие лилии? Я вообще…
— Вот эти! — Соседка ткнула пальцем куда-то вниз, во двор. — Три штуки! Белые! Я их с мая растила, поливала каждый день, а ты взяла и срезала!
— Валентина Степановна, я к клумбе вашей вообще не подходила.
— Ага! Не подходила! А кто тогда?! Домовой?! — Соседка скрестила руки. — У меня между прочим окно прямо на клумбу выходит! Всё вижу!
— Ну так и видели бы, кто срезал.
Пауза. Нехорошая такая.
— Ты мне дерзить будешь?! — Валентина Степановна повысила голос на полтона. — Двадцать лет в этом подъезде живу! Двадцать лет! А ты тут три года, и уже хозяйкой себя выставляешь!
Надя поставила ведро. Медленно.
— Я не срезала ваши лилии.
— Да все вы так говорите! — Соседка махнула рукой. — Сначала «не я», потом «не знаю», потом вообще молчок! Я в ЖЭК пойду, поняла? Там разберутся, кто тут цветочки тырит!
— Идите, — Надя взяла ведро и пошла к своей двери.
— Ты куда?! Я с тобой разговариваю!
— Я слышала. — Ключ вошёл в замок. — Вы сказали, что я срезала. Я говорю, что нет. Дальше разговаривать не о чём.
Дверь закрылась. С той стороны ещё долго было слышно, как Валентина Степановна что-то бурчит себе под нос, гремит своей дверью, потом хлопает.
Надя прислонилась к стене в коридоре. За окном — июль, жара, тополиный пух прилип к подоконнику. На кухне стояла кастрюля с недоваренной картошкой.
Она налила в стакан воды. Выпила до дна.
Три года она живёт в этой квартире. Три года. После того как Сашка ушёл к своей Ирке, после того как пришлось разменять квартиру и взять вот это — однушку на четвёртом этаже с видом на чужую клумбу. После всего этого она думала, что хуже уже не будет.
Лилии. Надо же.
Она никогда не любила лилии. Их запах — слишком густой, слишком сладкий, как духи, которые надевают на похороны. В детстве мама выращивала такие же на даче. Белые. Надя обходила их стороной.
Телефон тренькнул. Сообщение от дочери: Мам, ты сегодня к нам придёшь? Антошка спрашивает.
Надя написала: Приду к шести.
Поставила картошку обратно на огонь. Достала укроп из холодильника.
В дверь позвонили.
Она открыла — не сразу, постояла секунду. На площадке стояла не Валентина Степановна. Соседка снизу, Люба, маленькая, вечно в халате в горошек.
— Надь, ты слышала этот концерт? — Люба кивнула вверх. — Она и до меня добралась. Говорит, что я ночью хожу и топаю. Я! Сорок восемь килограмм!
— Слышала.
— Она каждое лето так. Как лето — так клумба, как зима — так лестницу не так метут. — Люба понизила голос. — Ты не переживай. Она на всех по очереди. В прошлом году на Коробовых из шестой так орала — они чуть не съехали. Оказалось, их кот в её петунии сходил.
— У меня нет кота.
— Ну и слава богу. — Люба помолчала. — Слушай, а кто всё-таки срезал?
— Понятия не имею.
Люба кивнула с видом человека, который знает гораздо больше, чем говорит, и ушла к себе.
Вечером Надя шла к дочери через двор. Притормозила у клумбы.
Валентина Степановна действительно выращивала лилии — целый ряд вдоль бордюра. Белые, высокие, с жёлтыми тычинками внутри. Три стебля срезаны под корень, ровно, явно ножницами. Рядом — примятая трава. Кто-то стоял здесь долго.
Надя огляделась.
На лавочке у подъезда сидела бабка Зина — местная летопись, живая газета и архив сплетен в одном лице. Вязала что-то серое, не поднимая глаз.
— Зинаида Павловна, вы вчера вечером во дворе сидели?
— Сидела. А то.
— Не видели, кто к клумбе подходил?
Бабка Зина подняла глаза. Помолчала с той особой значительностью, которую позволяют себе только люди, знающие ответ заранее.
— Видела.
— И?
— А ты у Валентины своей спроси. — Она снова уставилась в вязание. — Спроси, зачем племянник приезжал.
Надя стояла секунду.
— Племянник?
— Димка. Приехал часов в семь. Букет срезал — и был таков. Она ему с балкона кричала, он даже не обернулся. — Бабка Зина поджала губы. — Эти лилии она три года растила. Для него и растила, между прочим. Он раньше каждое лето приезжал. А потом женился — и как отрезало.
За спиной хлопнула дверь подъезда.
Надя не обернулась. Пошла дальше — к дочери, к внуку Антошке, к картошке, которую уже, наверное, сварили без неё.
Только в голове крутилось одно: три года.
Три года ждать. Растить. И получить вот так — ни слова, ни звонка. Просто срезал и уехал.
Она это понимала лучше, чем хотелось бы.
Утром Надя столкнулась с Валентиной Степановной у почтовых ящиков.
Соседка стояла спиной, перебирала какие-то квитанции. Услышала шаги — не обернулась. Плечи чуть подтянулись вверх.
Надя взяла свою почту. Повернулась уходить.
— Подожди.
Голос был другой. Без вчерашнего напора.
— Ну?
— Я… — Валентина Степановна смотрела в квитанцию, хотя явно её не читала. — Может, погорячилась вчера.
— Может.
— Ты не срезала, я поняла уже.
— Поняли — хорошо. — Надя взялась за перила.
— Да подожди ты! — Соседка наконец повернулась. Лицо помятое, глаза с утра уже какие-то усталые. — Что, трёх слов дослушать не можешь?
— Три слова я уже слышала. Вчера. Громко.
Валентина Степановна засунула квитанции в карман халата.
— Он позвонил ночью. Димка. — Она произнесла это так, будто говорила о чём-то неодушевлённом. — Говорит, Светке на работу нужны были цветы. Корпоратив у них какой-то. Ну и заехал — срезал.
— Не предупредив.
— Не предупредив. — Соседка усмехнулась невесело. — Он вообще не предупреждает. Ни когда приезжает, ни когда не приезжает. Раньше хоть раз в неделю звонил. А сейчас — полгода тишина, потом здрасьте, тёть Валь, мне цветочки срезать.
Надя молчала.
— Ты думаешь, я не понимаю, что вчера на тебя накинулась зазря? — Валентина Степановна говорила в сторону, в окно, за которым был двор с пустой клумбой. — Понимаю. Просто стояла у окна, смотрела как он срезает — и такая злость взяла. А он уже в машину сел. Уехал. Ну и…
— И попала я.
— И попала ты.
Помолчали. По лестнице сверху протопал кто-то из восьмой квартиры, хлопнула дверь подъезда.
— У меня тоже есть такой, — сказала Надя. — Только не племянник. Бывший муж. Тоже умел появляться когда удобно. И исчезать так же.
Валентина Степановна посмотрела на неё — впервые нормально, без прищура.
— Давно?
— Три года назад.
— Вот как. — Соседка потёрла ладони, будто они замёрзли. — А я Димку с пяти лет. Сестра умерла рано, я его почти как сына. Думала — вырастет, будет рядом.
— Выросли они все.
— Выросли. — Валентина Степановна вздохнула — коротко, почти незаметно. — Ладно. Ты не держи на меня. Я человек резкий, сама знаю.
Надя уже стояла на ступеньке.
— Не держу.
Поднялась на два пролёта. Остановилась.
— Валентина Степановна. У меня на балконе рассада осенняя. Хризантемы. Если хотите — возьмите. На клумбу.
Снизу долго ничего не было слышно.
— Возьму, — сказала соседка наконец. — Спасибо.
Через два дня в подъезде появился Димка.
Надя увидела его случайно — несла сумки с рынка, толкнула дверь плечом и чуть не налетела на него в темноте у почтовых ящиков. Высокий, в светлой рубашке, пахнет дорогим одеколоном. Лет тридцать пять, может чуть больше. Лицо такое — привыкшее к тому, что всё обходится.
— Вы к Валентине Степановне? — спросила Надя.
— Ну да. — Он посмотрел на неё без особого интереса. — Она дома?
— Не знаю. Позвоните.
Он достал телефон. Набрал. Прислушался.
— Не берёт.
— Бывает.
Надя пошла вверх по лестнице. Он — следом, через ступеньку.
— Вы с ней знакомы? — спросил сзади.
— Соседи.
— А, ну понятно. — Пауза. — Она как вообще?
Надя остановилась на площадке второго этажа. Повернулась.
— Вы серьёзно спрашиваете?
Димка смотрел с лёгким удивлением — человек, которого давно никто не останавливал вот так, в лоб.
— В смысле?
— В прямом. — Надя переложила сумку в другую руку. — Вы приехали за цветами три дня назад. Срезали. Уехали. Она вам в спину с балкона кричала — вы не обернулись. Теперь спрашиваете, как она.
Димка помолчал.
— Откуда вы…
— Двор маленький. Все всё видят.
Он чуть повёл плечом — не то пожал, не то сбросил что-то невидимое.
— Ну, я торопился. Светке на работу нужно было…
— Светке. — Надя кивнула. — Понятно.
— Слушайте, я не обязан вам отчитываться.
— Не обязаны. — Она снова взялась за перила. — Только вы спросили, как она. Вот я и отвечаю: плохо. Три дня назад она в шесть утра стояла у клумбы и смотрела на пустые стебли. Я в окно видела. Стояла долго.
Димка не ответил.
Надя поднялась на свой этаж. На площадке третьего этажа задержалась — и услышала снизу, как он всё-таки звонит в дверь к тётке. Раз. Другой. Потом — голос Валентины Степановны, резкий с порога:
— Явился.
— Тёть Валь, ну ты чего…
— Чего-чего. Заходи давай, нечего на лестнице стоять.
Дверь закрылась.
Надя зашла к себе. Поставила сумки. Достала помидоры, огурцы, пучок петрушки с налипшей землёй.
За стеной было тихо. Потом — голоса. Не слова, просто звук — сначала ровный, потом выше. Потом снова ровный.
Она мыла овощи и старалась не прислушиваться.
Не получалось.
Через полчаса в дверь постучали. Не позвонили — постучали, костяшками, неловко.
На пороге стоял Димка. Без прежней небрежности — рубашка чуть измята, взгляд другой.
— Это вы ей сказали? Про утро, про клумбу?
— Нет.
Он помолчал.
— Она говорит, что три года эти лилии растила. Что каждый май ждала, когда я приеду. — Он не смотрел на Надю — смотрел куда-то в сторону, в стену. — Я не знал.
— Не знали или не думали?
Он не ответил. Но и не ушёл.
— Слушайте, — сказал наконец. — Вы тоже кого-то ждали?
Надя взялась за дверь.
— Ждала. Перестала.
— И что?
— И ничего. — Она смотрела на него прямо. — Просто в какой-то момент понимаешь, что ждать — это работа. Тяжёлая. И если человек не приходит — это не потому что занят. Это потому что не идёт.
Димка поднял глаза.
— Она меня выгнала. Сказала, чтоб возвращался со Светкой. Чтоб познакомил наконец.
— Вот и хорошо.
— Это хорошо?
— Это значит — ещё не всё. — Надя чуть отпустила дверь. — Когда совсем всё — не выгоняют. Просто перестают открывать.
Он стоял ещё секунду. Кивнул — коротко, без слов. Пошёл вниз по лестнице.
Надя закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
На кухне капала вода из крана — она не докрутила. Капля, ещё одна, ещё.
Она не шла закрывать.
В субботу утром Надя вынесла на лестничную площадку три горшка с хризантемами. Бордовые, плотные — она растила их с марта, пересаживала дважды, подкармливала какой-то смесью из магазина, название которой уже забыла.
Позвонила в соседскую дверь.
Валентина Степановна открыла в фартуке, с мукой на запястье.
— Пироги? — спросила Надя.
— Димка приедет в воскресенье. Со Светкой. — Соседка посмотрела на горшки. — Это что?
— Хризантемы. Обещала же.
Валентина Степановна наклонилась, потрогала листья — аккуратно, двумя пальцами.
— Бордовые. Я такие люблю.
— Я не знала. Угадала.
Соседка выпрямилась. Смотрела на Надю с таким видом, будто хотела сказать что-то, а слова стояли поперёк.
— Заходи, — сказала вместо этого. — Чаю налью.
— Мне к дочери к одиннадцати.
— До одиннадцати успеем. — Валентина Степановна уже разворачивалась к кухне. — У меня пироги с капустой. Не магазинные.
Надя оставила горшки у двери. Зашла.
Кухня была маленькая, жаркая от духовки. На столе — раскатанное тесто, миска с начинкой, стакан с мукой. Пахло поджаренным луком и чем-то сдобным, домашним — так пахнет только там, где готовят по-настоящему, без спешки.
— Садись, не стой.
Надя села на табуретку у окна. За стеклом был двор, клумба с пустыми стеблями. Рядом — бабка Зина на лавочке, уже со своим серым вязанием.
— Он приедет — посажу хризантемы вместо лилий, — сказала Валентина Степановна, не оборачиваясь. — Лилии долго ждут. А хризантемы — они осенние. Крепкие.
Надя смотрела во двор.
— Крепкие — это хорошо.
Соседка поставила перед ней чашку. Села напротив, подпёрла щёку рукой.
— Ты сама-то как?
— Нормально, — сказала Надя.
И, к собственному удивлению, не солгала.
