— Ты зазналась, Верка! Ты просто зазналась! — визжала в трубку свекровь. — Моя сестра тебе что, чужая?! Подумаешь, корни подкрасить!
Я молчала и задумчиво смотрела за окно. Там голуби дрались из-за куска батона. Один серый, облезлый, наскакивал на другого, сизого, с переливчатой шеей. И было во всем этом что-то до тошноты знакомое. А свекровь все кричала в трубку, я даже специально отодвинула телефон подальше от уха, чтобы не оглохнуть.
— Алло! Вера! Ты меня слышишь?!
Я слышала. Я пятнадцать лет слышала это. Но все никак не могла привыкнуть к ее дребезжащему голосу, похожему на скрежет вилки по фаянсовой тарелке.
А всему виной был мой профессиональный успех. Меня приняли на работу в пафосный салон красоты «Аметист». Интерьер его больше подходил для дворца, чем для парикмахерской, пусть и высшего класса, — мраморные полы, итальянские кресла. Клиентки там оставляли чаевые больше моей прежней месячной зарплаты.
До этого я работала в скромной парикмахерской, оборудованную из жилой квартиры на первом этаже нашего дома. А еще красила и подстригала «своих» на дому. Теперь же я вышла на новый уровень.
Новая работа предполагала курсы повышения квалификации, командировки по обмену опытом, регулярное обучение.
Я летела домой как на крыльях. Думала, обрадую Костю. Больше я никого не буду стричь за копейки, в долг или за «спасибо». Я надеялась, что теперь наша ипотека, похожая на петлю-удавку, хоть немного ослабнет.
Костя радовался, но только минут на пять. А потом позвонила свекровь Раиса Павловна и промыла ему мозги. И мой драгоценный муж начал мяться.
— Слушай, ну мать же… Она привыкла, что ты ее стрижешь. И тетя Люба, и Надька с Оксаной… Ну что тебе, жалко, что ли?
Да, мне было жалко. Жалко своих выходных, которые я проводила в нашей девятиметровой кухне, накрытой клеенкой, состригая жесткие, как проволока, волосы его родственниц. Пока они рассказывали мне про свои болячки, про соседку-змеюку, про цены на гречку.
Мне было жалко краску, которую я покупала за свои деньги. Потому что «ну ты же мастер, тебе со скидкой».
Но я не стала спорить и обижаться. Я попыталась объяснить по-хорошему.
— Раиса Павловна, — говорила я в трубку, — поймите, это другой уровень. Там все записывается, каждый расходник на счету. Я не могу просто так взять и постричь дешевле или бесплатно.
Свекровь бросила трубку. Вернее, швырнула.
Потом неделю было тихо. Я расслабилась, думала, обидится, поплачет, потом отойдет. Может, даже поймет что-нибудь.
Но внезапно после недельной тишины свекровь заявилась ко мне на работу. Я как раз заканчивала делать укладку Маргарите Львовне, режиссеру какого-то театра. Это была женщина из богемы с бриллиантами в ушах размером с виноградины.
В какой-то момент я подняла глаза. И в зеркале за своей спиной увидела знакомую фигуру в бордовом пальто и кошмарной шляпке.
— Верочка! — пропела свекровь. — Я записалась к тебе на двенадцать!
Оказалось, она соврала администратору. Нарочно назвалась чужим именем, чтобы я сразу не догадалась. Свекровь пробралась сюда, как истинный нарушитель порядка. И теперь она сидела в кресле у окна, победно сложив руки на животе. Я побледнела, начала нервничать.
Маргарита Львовна смотрела на меня через зеркало с любопытством. Так смотрят на зверей в зоопарке, когда те начинают делать что-то неожиданное.
— Все в порядке? — спросила она.
Я извинилась и подошла к свекрови, сильно нервничая.
— Раиса Павловна, — сказала я тихо, — вам нужно уйти. Здесь нельзя без записи.
— Как это без записи? — возмутилась свекровь. — Я записалась!
— Вы назвались чужим именем, — сказала я. — К тому же вы хотите получить услугу бесплатно. Здесь так не принято.
— А что принято? — повысила голос свекровь. — Принято родную мать мужа выгонять, как собаку?! Принято забывать, кто тебя в семью взял?!
Она встала и зачем-то отряхнула подол своего допотопного пальто. Будто брезговала здешней обстановкой.
— Я всем расскажу! Всем! Какая ты! — процедила свекровь.
Она ушла, горделиво фыркнув. Маргарита Львовна хмыкнула и попросила сделать ей кофе.
А через три дня начались проверки.
Сначала приехала санэпидемстанция. Потом нагрянули пожарные, потом какая-то комиссия по защите прав потребителей заявилась. Хотя никто не мог объяснить, чьи именно права были нарушены. Хозяйка салона Элеонора Викторовна, женщина с платиновыми волосами и взглядом Снежной королевы, вызвала меня к себе в кабинет.
— Вера, — сказала она, постукивая карандашом по столу, — я все понимаю. Вы прекрасный мастер. Но мы не можем держать человека, который приносит… проблемы.
Каким-то образом выяснилось, что проверки — дело рук Раисы Павловны. Может, Элеонора Викторовна видела ту сцену и догадалась. А может, свекровь сама ей писала жалобы.
Вечером я устроила мужу сцену. Костя сидел с отсутствующим видом и молчал, в конце концов, я не выдержала.
— Ты собираешься что-то делать?
Он посмотрел на меня несчастными глазами.
— А что я могу? Я же мать свою не могу в угол поставить или на горох, — сказал он.
— Хорошо, — выдохнула я. — Тогда это сделаю я.
***
Костя мне не ответил, лишь задумчиво взглянул. Тогда я позвонила Раисе Павловне, уже придумав план.
— Раиса Павловна, приходите. Жду вас завтра в три. Стрижка и окрашивание, все как вы любите, — сказала я ласково.
Свекровь не заподозрила никакого подвоха и пришла. Настроение у нее было прекрасное. Пока я «колдовала» над ней, она рассказывала мне про Надьку, которая развелась, про соседку, которая умерла, про цены на масло. Я кивала, улыбалась, стригла ее жесткие седые волосы, красила в ее любимый цвет «махагон».
А когда она ушла, я заплатила за нее на кассе. Своей картой. А вечером дома открыла приложение банка и перевела себе эту сумму с Костиного счета. Пароль я знала, он у нас был один на двоих для удобства.
Восемнадцать тысяч стоили стрижка, окрашивание, уход, укладка по прайсу салона.
Костя орал так, что соседи стучали по батарее.
— Ты совсем уже?!
— Костя, — сказала я, — расходники в салоне дорогие. Краска, окислитель, маски — все стоит денег. И немалых. Это сегмент «люкс». Я не могу их взять просто так. А твоя мать привыкла стричься у меня за «спасибо». Хорошо. Но ее хотелки будешь оплачивать ты и согласно прайсу салона. По-другому не получится.
— Не хочешь платить? Значит, она не будет стричься у меня. Все просто. Стричь и красить дома я больше не буду. Во-первых, мои услуги стоят денег. А во-вторых, у меня на это просто нет времени и сил. Если я буду обслуживать твоих родственниц на дому, мне некогда будет готовить, стирать, убираться. Или ты согласен ходить голодный и жить в грязи?
— Да ты… Ты… — Костя от возмущения не мог связать двух слов.
— И еще, — сказала я, — если она продолжит устраивать мне проблемы, я уволюсь. И тогда ипотеку ты будешь тянуть один. Будешь выплачивать каждый месяц из своей зарплаты менеджера по продажам двенадцать лет.
Он замолчал.
Через два дня Костя позвонил матери. Я слышала обрывки их разговора: «нет, мам», «потому что она права», «не надо больше туда ходить». Раиса Павловна прекратила со мной общаться. На семейных обедах, которые случались раз в полгода, она смотрела сквозь меня. Мне наверное надо переживать из -за этого?
