Запах подгоревшего ужина смешался со сладким ароматом роз. Я стояла у плиты, а Максим застыл на пороге кухни. Он только что вошел, снимая мокрый от снега ботинок, и его взгляд уперся в огромный алый букет, гордо возвышающийся на обеденном столе в прозрачной вазе. На лице мужа застыло странное выражение — не гнев, а скорее усталая горечь.
— Этот букет на 14 февраля — от него? — тихо спросил Максим, указывая на розы. Голос был ровным, почти бесцветным, и от этого становилось еще страшнее.
Я вытерла руки полотенцем. Внутри все похолодело, но я попыталась сохранить спокойный тон.
— От кого «от него»? Ты о чем?
Он шагнул ближе, не снимая куртки. Капли талого снега падали на линолеум.
— О твоем коллеге. Сергее. С которым ты в прошлом месяце «по работе» в Сочи слетала. Чьи сообщения в телефоне ты так старательно прячешь. Эти розы — его работа?
Я посмотрела на цветы. Пятнадцать идеальных алых бутонов с каплями искусственной росы. Роскошные, безвкусные, кричащие. Именно такие я всегда ненавидела. В начале наших отношений я говорила Максиму, что розы — это пошлость, что я люблю полевые цветы, скромные тюльпаны, мимозу. Он запомнил. И за семь лет брака ни разу не подарил роз.
— Ты проверяешь мой телефон? — спросила я, и голос задрожал.
— Не нужно проверять, — он отвернулся, доставая из кармана смятую бумажку. — Это квитанция за квартплату. Твоя мама снова задержала свою часть. Придется снова покрывать из нашего общего.
Он бросил бумажку на стол рядом с вазой. Этот жест, этот вечный разговор о деньгах, о долгах, о родственниках — он переполнил чашу. Букет стал лишь последней каплей в море общего непонимания.
Все началось не с Сергея. Все началось с дачи, вернее, с земельного спора. Родители Максима подарили нам шесть соток с ветхим домиком под городом. Прекрасный подарок, если бы не сосед — дядя Степан, родной брат отца мужа. Через полгода после оформления участка он объявил, что наш забор залез на его территорию ровно на один метр. Началась война, которая длилась уже два года.
Каждые выходные мы не отдыхали. Мы ехали «на фронт». Максим вел обсуждение, я пыталась удержать его от скандала, дядя Степан орал, что мы хотим его разорить. Потом в дело вступила мама Максима, Марина Петровна. Она требовала уступить, ведь «родня важнее земли». Но уступать пришлось нам — не землей, а деньгами. Мы вложили в этот участок почти все сбережения, которые копили на новую машину. Потом взяли кредит, чтобы помочь дяде Степану с материалами для той самой веранды, ради которой ему и понадобился наш метр. Максим говорил: «Надо сохранить мир в семье». А я чувствовала, как мир рушится внутри меня.
Потом приехала сестра Максима, Людмила, с двумя детьми. Ее муж ушел, и ей «срочно нужно было куда-то деться на месяц». Месяц растянулся на три. Наша двухкомнатная квартира превратилась в вокзал. Дети кричали, Людмила рыдала по ночам, а я должна была готовить на пятерых, убирать, утешать. Максим работал сверхурочно, чтобы покрыть долги за дачу и прокормить внезапно разросшуюся семью. Мы перестали разговаривать. Мы обменивались лишь короткими фразами о счетах и проблемах.
На этом фоне Сергей стал глотком воздуха. Мы работали в одном отделе. Спокойный, молчаливый, он никогда не лез с расспросами. Однажды, когда я засиделась над отчетом, он принес мне чашку чая.
— Выглядите измотанной, — просто сказал он.
Больше ничего. Но этого было хватает, чтобы я почувствовала — кто-то видит не «невестку, которая должна терпеть», не «жену, которая должна понимать», а просто уставшего человека.
Поездка в Сочи была служебной. Нас отправили вдвоем на диалог с подрядчиком. Три дня работы. Вечером после тяжелого дня мы сидели в гостиничном баре. Я молча смотрела в бокал, думая о том, что дома меня ждет очередной скандал из-за незакрытого кредита.
— Вам плохо, — констатировал Сергей. Это не был вопрос.
— Просто устала от всего, — призналась я, сама удивившись своей откровенности.
— Иногда нужно просто сказать «стоп», — тихо произнес он. — Иначе сойдешь с ума.
Мы больше не говорили на личные темы. Но в его присутствии было покойно. Он не требовал, не обвинял, не перекладывал на меня свои проблемы. После возвращения он иногда писал сообщения — короткие, деловые, но в конце иногда добавлял простой желтый смайлик. Не сердечко. Просто смайлик. Максим как-то мельком увидел одно такое сообщение. С тех пор в его глазах поселилась подозрительная настороженность.
В пятницу Максим пришел домой раньше меня. Когда я вошла, на столе стояли скромные мимозы в стеклянной банке и два билета в кино.
— Давно не ходили, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Может, сходим?
В ту субботу мы впервые за полгода провели время вдвоем. Не говорили о проблемах. Смеялись над глупой комедией. Держались за руки. Я подумала — может, мы сможем все починить. Может, это просто черная полоса.
Но в понедельник золовка Людмила объявила, что ей некуда уезжать, и она «задержится еще на пару месяцев». А во вторник пришел звонок от дяди Степана — ему срочно нужны были еще деньги, потому что смета на веранду выросла. Максим, не посоветовавшись со мной, пообещал помочь. Наши последние сбережения, отложенные на отпуск, ушли на веранду чужому человеку.
Я не кричала. Я просто замолчала. Окончательно.
И вот сегодня, 14 февраля, я шла с работы мимо цветочного павильона. Увидела эти алые, кричащие о чужой любви, розы. И купила их. На свои, отдельно отложенные деньги. Просто потому, что хотела хоть что-то красивое в этот день. Хоть какую-то иллюзию праздника в доме, где уже давно не праздновали ничего.
Звонок телефона разрезал тяжелое молчание на кухне. На экране сияло имя «Мама Максима». Я машинально нажала на громкую связь, еще не пришедшая в себя от нашего разговора.
— Оленька, дорогая, вы дома? — раздался бодрый голос свекрови. — Я к вам! Пирожков нажарила. И новость! Мы с дядей Степаном все обсудили. Он не против, если вы построите на своем участке баню! Только, понимаешь, нужно отступить от его границы подальше, а то ему тень будет мешать. И вам, конечно, придется вложиться, но это же для вас! И еще — Людка говорит, ей нужна новая кровать для детей, ваша старая совсем развалилась. Вы ведь купите? Родня же, не откажете!
Я смотрела на Максима. Он смотрел на пол. В его позе читалось привычное, выученное за долгие годы повиновение. Сейчас он кивнет. Скажет «хорошо, мама». И мы снова ввяжемся в новый виток расходов, обязательств и чужих проблем.
Внутри что-то оборвалось. Тихо, но безвозвратно.
Я взяла телефон.
— Марина Петровна, — мой голос прозвучал неожиданно твердо даже для меня самой. — Не приезжайте. сейчас никого не ждем. И новую кровать для Людмилы мы покупать не будем. Пусть обратится в соцслужбы для малообеспеченных. И баню мы строить не собираемся. У нас нет на это денег. Потому что все наши деньги ушли на веранду вашему брату.
В трубке повисло ошеломленное молчание. Максим резко поднял голову, его глаза округлились.
— Ты что… Ты с ума сошла? — прошептал он.
Но я уже не могла остановиться.
— Нет, не сошла. Я просто проснулась. — Я положила телефон и повернулась к нему. — Эти розы не от Сергея. Их купила я. Себе. На деньги, которые я отложила, отказывая себе в новой кофточке, в походе в парикмахерскую. Потому что я знала, что ты ничего не подаришь. Ты не даришь уже три года. Потому что все деньги уходят на твою семью. На дачу, на веранду, на кредиты, на содержание твоей сестры с детьми. Наша с тобой жизнь кончилась, Максим. Ее съели твои родственники.
— Это же семья! — вырвалось у него, но в его голосе не было уверенности, была лишь усталая привычка.
— Это не семья! Это вампиры! — голос мой сорвался, но я не заплакала. А мы с тобой, их доноры. Ты хочешь знать про Сергея? Да, он мне симпатичен. Потому что с ним я могу молчать, и это не будет тяжелым молчанием невысказанных обид! Потому что он видит во мне человека, а не кошелек и бесплатную прислугу!
Я сделала шаг к нему.
— Вот тебе выбор. Прямо здесь и сейчас. Или мы с тобой. Наша маленькая семья из двоих человек. Или ты со всеми ими — с твоей мамой, сестрой, дядей Степаном, со всеми их дачами, банями, верандами и долгами. Но если выбираешь их — выбирай их навсегда. Без меня. Потому что я больше не могу. Я умираю в этой клетке.
Он стоял, прислонившись к холодильнику, и смотрел на меня. В его глазах мелькали отражения наших семи лет — сначала счастливых, потом все более тусклых. Он видел ту девушку, которая согласилась жить с его родителями, пока мы копили на первый взнос по ипотеке. Которая варила борщ для всей его родни по праздникам. Которая молча сносила упреки свекрови, что «детишек бы уже завели».
— И что… Что немалый «выбрать нас»? — спросил он хрипло.
— Завтра мы идем к нотариусу и составляем завещание, что в случае чего эта квартира принадлежит только нам двоим. Никаких долей твоей маме или сестре «на всякий случай». Потом мы меняем замки и отдаем ключи только друг другу. Мы перестаем давать деньги твоей сестре. Мы продаем эту проклятую дачу с ее спорами и возвращаем хотя бы часть денег. Мы учимся говорить одно слово. Нет.
Он медленно подошел к столу и дотронулся до лепестка одной розы.
— Ты всегда ненавидела розы, — тихо сказал он.
— Я ненавидела эту пошлость. А сейчас мне было все равно. Мне было нужно что-то яркое. Что-то, что напомнило бы, что я еще жива.
Он отдернул руку, будто обжегся.
— Хорошо, — выдохнул он. Словно это было самое тяжелое слово в его жизни. — Хорошо. Выбираю нас.
В кухне стало очень тихо. Слышно было лишь тиканье часов и далекий гул машин за окном.
— Первое, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Эти розы мы выбросим. Сейчас же. Потому что они фальшивые. Как и все, что происходило в этот день. Второе, ты идешь одеваться. Я веду тебя в то кафе у реки, куда мы ходили, когда только встречались. У них нет белых скатертей и свечей. Там тесные столики и гречка с котлетой. Но мы пойдем туда. Только вдвоем. И третье.… — он запнулся, потом продолжил тверже. — Завтра утром я позвоню маме и дяде Степану. Скажу, что баню они могут строить сами, а Людмиле пора искать работу и собственное жилье. Месяц на сборы — и все.
Это было не заявление. Это было тихое, выстраданное решение. И оно стоило больше, чем все клятвы под луной.
Я не бросилась ему на шею. Я просто кивнула.
— Договорились.
Я взяла вазу с розами. Подошла к мусорному ведру и вытряхнула туда алые головки вместе с водой. Они упали на очистки с глухим шлепком. Максим молча наблюдал. Потом снял куртку с крючка и протянул мне мое пальто.
Мы вышли на улицу. Морозный воздух обжег лицо. Он взял мою руку в свою, как делал это раньше, когда мы были просто двумя влюбленными, а не должниками, ответчиками и жилетками для всех родственников области.
В кафе было шумно и накурено. Мы сели за маленький столик в углу. Заказали ту самую гречку с котлетой и два чая. Молчали. Но это молчание уже не было ледяной стеной. Оно было общим, усталым, но перемирием.
Когда принесли еду, Максим отодвинул тарелку и посмотрел на меня.
— Прости, — сказал он просто. — За все.
Я не ответила «ничего». Потому что это было бы ложью. Мне было что-то. Очень много чего.
— Давай попробуем заново, — сказала я вместо этого. — С чистого листа. Но с новыми правилами.
Он кивнул. Потом неуклюже потянулся через стол и прикрыл своей ладонью мою руку. Его пальцы были холодными, но крепко сжимали мои.
— С новыми правилами, — повторил он.
Мы доели и пошли домой пешком. По дороге он больше не говорил о долгах или родственниках. Он рассказывал, как сегодня на работе упал сервер и все побежали с кофе тушить воображаемый пожар. Я слушала и улыбалась. Просто слушала.
Дома нас ждала темная, тихая квартира. И пустая ваза на кухонном столе.
Я поставила вазу в мойку, чтобы вымыть. Максим подошел сзади, обнял меня за плечи и прижался лбом к моей шее.
— Завтра будет трудно, — прошептал он. — Звонок маме…
— Я буду рядом, — сказала я. — Но звонить будешь ты. Это твое решение. Твой выбор.
Он тяжеле охнул, но кивнул.
Мы легли спать рано. Он повернулся ко мне и обнял, как в первую нашу совместную ночь в этой квартире, когда мы только въехали и у нас не было даже штор на окнах. Мы лежали и смотрели на свет фонаря с улицы, строя планы.
Планы были другими. Жизнь оказалась сложнее. Но где-то там, под грудой чужих проблем и обязательств, мы все еще были теми двумя людьми, которые когда-то выбрали друг друга.
Теперь предстояло сделать этот выбор снова. Осознанно. Уже не несмотря ни на что миру, а вопреки тому, во что мы сами превратили свою жизнь.
Я закрыла глаза. Рядом равномерно дышал муж. И впервые за долгое время это дыхание не раздражало меня. Оно просто было. Как и он. Как и я. Как наша сломанная, но еще живая способ все начать сначала. Не с роз. С пустой, чистой вазы.
