Вера Николаевна просыпалась теперь в пять утра. Не по будильнику, просто глаза открывались сами, и все. Дожидаясь звонка будильника, она смотрела в потолок, на трещинку, похожую на ветку дерева. Дочка Катя в детстве говорила, что там живет маленькая фея…
За окном было еще темно. Зима в этом году выдалась холодная, злая какая-то. Вера встала и накинула махровый халат, который дочка подарила ей на день рождения.
Вера тогда смутилась, мол, зачем такие траты. А теперь она так полюбила этот халат, что почти всегда дома ходила в нем.
Наконец зазвонил будильник. Вера отправилась на кухню и включила телевизор. Там передавали что-то про погоду. Вера не слушала, ей просто нужен был хоть какой-то звук, чтобы не было так тихо. Молчание квартиры стало невыносимым после того, как…
Она не любила произносить это слово и даже мысленно обходила его стороной. Катя п о г и б л а, вот так, внезапно, нелепо, несправедливо. Дорожное происшествие на трассе, гололед, встречная полоса.
Ей было всего тридцать два года. Врачи сказали, что она не мучилась. Как будто это должно было утешить Веру…
Вера была терапевтом и отработала в поликлинике больше тридцати лет. Пациенты ее любили и записывались именно к ней. Но после похорон дочери она написала заявление и ушла на покой. Главврач звонил, уговаривал, говорил, что она еще молодая, что работа поможет пережить горе.
Вера сперва молчала в трубку, а потом просто перестала отвечать на звонки.
***
Квартира ее потихоньку превратилась в музей. Везде были Катины фотографии, вот она маленькая первоклашка с бантами. А вот Катюша уже студентка, она смеется и обнимает подругу. Вот она на море, счастливая, загорелая. Вера каждый день протирала рамочки, хотя пыли на них не было…
В ящике комода лежал старый блокнот, Катин дневник, который она вела в детстве. Вера знала его почти наизусть, но все равно открывала и читала корявые строчки, написанные фиолетовой ручкой с блестками:
«Когда вырасту, у меня будет большой дом. И я заберу туда всех бездомных собак и кошек. Мама говорит, это невозможно. Но я все равно попробую. Мама не понимает, что невозможного не бывает».
Вера закрыла блокнот и долго сидела неподвижно. Катя так и не успела… Ни дома у нее не было своего, ни приюта, ни даже собаки.
Все откладывала на потом, на когда-нибудь. А «потом» взяло и не наступило.
***
Соседку звали Нина Сергеевна. Она работала консьержкой в их подъезде, сидела внизу в каморке у лифта, вязала бесконечные носки и знала про всех жильцов все. Так получалось. Люди сами ей все про себя рассказывали.
Нине было под шестьдесят, она тоже была вдовой, мужа не стало давно, дети разъехались. Но в отличие от Веры, Нина не замкнулась. Она пекла пирожки, угощала соседей, помнила, когда у кого день рождения, и всегда для каждого находила доброе слово.
К Вере она относилась с особенной бережностью. Не лезла, не навязывалась, но каждый день здоровалась с ней так тепло, будто они были старыми подругами.
— Вера Николаевна, доброе утро! А я тут пирожков напекла с капустой. Возьмете парочку?
— Спасибо, Нина. Я не голодна.
Вера говорила это вежливо, но отстраненно, как говорят с посторонними в очереди. Нина не обижалась.
— Я тогда у двери вашей оставлю. Вдруг передумаете.
И оставляла. Возвращаясь домой, Вера находила на коврике сверток в бумажном пакете, вздыхала и забирала его. Выбросить не могла, но ела без аппетита. Впрочем, иногда ей казалось, что эти пирожки — единственное, что она ест по-настоящему, а не просто механически жует.
Каждый день при любой погоде Вера ходила на погост. Она садилась на скамейку у дочкиной могилы, смотрела на ее фотографию на памятнике и молчала. Иногда читала что-нибудь вслух из ее блокнота. Но чаще просто сидела.
Люди, которые тоже приходили к своим, смотрели на нее с пониманием. Горе узнается сразу, его не спрячешь ни за какой одеждой, ни за каким выражением лица.
Вера видела таких же, как она, осиротевших, потерянных. Но никогда ни с кем не заговаривала. И с ней не заговаривали.
***
В тот день она возвращалась домой позже обычного. Задержалась, потому что пошел снег, и она смотрела, как он ложится на гранит, на искусственные цветы, на скамейку… Как будто кто-то решил накрыть дочкину могилу мягким одеялом.
Автобус опаздывал. Вера стояла на остановке одна и куталась в пальто. Ветер пробирал до костей, и она мерзла.
Старушку Вера заметила не сразу. Та сгорбилась на самом краю скамейки и прижимала к груди что-то маленькое, завернутое в старый платок. Рядом стояла потертая клетчатая сумка.
Старушке было, наверное, под восемьдесят. Пальто на ней было старое, но чистое. На голове — вязаная шапочка, из-под которой выбивались седые пряди. Лицо в глубоких морщинах, но глаза живые, умные, какие бывают у людей, много повидавших.
Снег усилился. Крупные хлопья падали на старушку, на ее платок и на то, что она прижимала к груди. И тут Вера увидела, как из-под платка высунулась маленькая черная мордочка с висячими ушами.
Щенок… Совсем крошечный, с влажным носом и испуганными глазами.
Старушка сняла с себя шарф и укутала щенка плотнее. Сама осталась с открытой шеей, на которую тут же налип снег.
Неожиданно для себя Вера подошла ближе.
— Здравствуйте, — начала она, — я, конечно, прошу прощения, но вы замерзнете так.
Старушка подняла глаза.
— Ничего, милая, — ответила она, — автобус скоро придет.
— Давно ждете?
— Да я с утра тут сижу, сборы лекарственные продаю. Вот, немного заработала сегодня.
И она кивнула на сумку.
— А щенок ваш?
Старушка посмотрела на свой сверток с нежностью, какую Вера видела только у матерей, склоняющихся над колыбелью.
— Это Кузя, — тепло улыбнулась она. — Кузьма, если полностью. Назвала в честь мужа покойного. Он такой же был, маленький, лопоухий, с золотым сердцем.
Она улыбнулась, и лицо ее на мгновение помолодело.
Автобуса все не было. Вера села рядом со старушкой. Они молчали, но это было не тяжелое молчание. Скорее пауза, повисшая между знакомыми людьми, которым не нужны были лишние слова.
— Меня Зинаида Петровна зовут, — сказала вдруг старушка, — а вас?
— Вера Николаевна.
— Красивое имя. Я детей учила музыке много лет. Фортепиано. Была у меня ученица Вера, талантливая девочка. Интересно, где она теперь…
Зинаида Петровна говорила спокойно, без надрыва, будто просто делилась воспоминаниями с давней знакомой. Вера слушала и понимала, что ей хорошо рядом с этой чужой старушкой. Впервые за долгое время ей было не одиноко.
— А я врачом была. Терапевтом в поликлинике.
— Были?
Вера немного помолчала. А потом тихо проговорила:
— Я дочь похоронила. Год назад. После этого… — она не договорила и покачала головой.
Зинаида Петровна не ахнула, не запричитала, не стала говорить пустые слова утешения. Она просто положила свою сухую ладонь поверх руки Веры и слегка сжала.
— А я сына потеряла. Давно уже, он еще молодой был совсем. Думала тогда, помру с горя. А вот видишь, живу. Столько лет прошло, а я все еще здесь.
Она сказала это без горечи, просто как факт. Как говорят о погоде или о ценах на хлеб.
— А как вы справились?
— А никак, доченька. Не справилась. Просто научилась жить с этим. Как с хромотой или с плохим зрением. Привыкла… Не забыла, нет. Но привыкла носить это в себе.
Щенок заворочался под платком и тихонько заскулил. Зинаида Петровна достала из кармана кусочек хлеба, размяла в пальцах и сунула ему. Кузя зачмокал и успокоился.
— Он давно у вас?
— Да с осени. Нашла у помойки, кто-то выбросил в коробке. Совсем маленький был, глазки еще не открылись. Выкормила из пипетки молочком. Думала, не выживет. А он вон какой цепкий оказался.
Она помолчала, и лицо ее вдруг потемнело.
— Только вот теперь не знаю, что с ним делать. Внук мой Ромка, он у меня сейчас живет после развода. Сложный он, выпивает. Говорит, мол, или собака, или я. А я старая уже, одной трудно. И Кузя болеет, лапка у него слабая, к ветеринару надо бы его, а денег нет.
Вера слушала и чувствовала, как сжимается сердце. Эта старушка, этот щенок, этот холод — все это было невыносимо несправедливо.
— Он бьет вас? — спросила она. — Внук?
— Нет, что ты. Не бьет. Просто злой стал. Жизнь его обидела, вот он и огрызается на всех. На меня, на Кузю. Говорит, мол, воняет он, надоел, выкини. А как я могу? Он же мне верит.
Она посмотрела на щенка, и в глазах ее блеснули слезы.
Вера не поняла, как это произошло. Слова вырвались сами, будто сказал их кто-то другой:
— А давайте я возьму его? Кузю.
Зинаида Петровна неуверенно посмотрела на нее.
— А… родные против не будут?
— Я одна живу.
Зинаида Петровна долго смотрела на нее. Потом медленно, осторожно протянула ей сверток с щенком.
— А ты его не бросишь?
— Не брошу. Обещаю.
Кузя перешел из одних рук в другие. Он был теплый, невесомый почти, и его сердечко испуганно билось. Вера крепко прижала его к себе.
Зинаида Петровна достала из сумки старенькую записную книжку.
— Вот, возьми. Это мое. Стихи писала когда-то, ну и мысли разные. Хочу, чтобы кто-то прочитал. Когда меня не станет.
— Зачем вы так говорите? Мы ведь еще увидимся. Я буду приходить сюда, на эту остановку. Каждый день.
Старушка улыбнулась, светло, спокойно.
— Может быть, милая. Может быть.
Подошел автобус. Зинаида Петровна поднялась и подхватила свою сумку. У дверей она обернулась.
— Спасибо тебе, Вера, — сказала она, — ты хороший человек. Дочь твоя гордилась бы тобой.
Двери закрылись, автобус уехал. Вера осталась стоять на остановке, прижимая к груди щенка, снег падал ей на плечи, на волосы, на лицо, но она не замечала этого.
***
В тот же вечер в квартире на другом конце города внук Зинаиды Петровны Роман сидел на кухне и смотрел в окно. Бабушка еще не вернулась. Он знал, куда она ходит — продавать свои травы, последнее, что осталось от ее прежней жизни.
Ему было тридцать, но он чувствовал себя стариком. Жена ушла полгода назад и забрала сына. Сказала так:
— С тобой невозможно жить, ты себя разрушаешь.
Он не спорил. Да и зачем? Она была права.
На столе стояла початая бутылка. Роман смотрел на нее, но не пил. Сегодня ему не хотелось, и он просто сидел и думал о том, как все покатилось под откос.
Он вспомнил, как бабушка учила его играть на пианино. Ему было семь, он ненавидел гаммы, но любил, когда она садилась рядом, а ее пальцы летали по клавишам. Она играла Баха, Бетховена, Рахманинова, и маленький Рома думал, что его бабушка — волшебница.
Теперь пианино давно продано. Он сам его продал, когда ему нужны были деньги. Бабушка ничего не сказала, только долго сидела на том месте, где оно стояло.
Роман встал и подошел к шкафу. Там лежала шкатулка с бабушкиными серьгами, старыми, еще довоенными, доставшимися ей от матери. Он взял шкатулку в руки и открыл. Серьги тускло блеснули в свете лампы.
Он мог бы их продать. Мог бы пойти и сдать в ломбард. Но вместо этого он закрыл шкатулку и поставил на место.
Потом он сел на пол, прислонился к стене и закрыл лицо руками…
***
Вера принесла Кузю домой и… растерялась. Она не знала, что с ним делать дальше. Она никогда не держала собак, разве что в детстве была у них дворняга, но это было так давно, что почти стерлось из памяти.
Кузя оказался удивительно спокойным. Он обнюхал квартиру, потоптался на месте и вдруг улегся прямо посреди комнаты, положив голову на лапы. Пес преданно и доверчиво смотрел на Веру, и она улыбнулась ему.
— Ну что, Кузьма. Будем жить вместе.
Она достала старое одеяло и постелила в углу. Налила в миску воды, покрошила собаке немного отварного мяса, добавила творога.
— Завтра, — решила она, — нужно будет сходить в магазин и купить ему нормальный корм.
И вдруг она испугалась:
— Ой… А если он не ест корм?
Она немного посокрушалась, что не спросила у старушки, чем та кормила щенка, потом села в кресло и открыла записную книжку Зинаиды Петровны. На первой странице старческим почерком было написано:
«Мы уходим, но что-то наше все равно остается. В чьих-то руках, в чьей-то памяти, в чьем-то сердце. И пока есть тот, кто помнит, мы живем».
Вера закрыла книжку и долго сидела в темноте. Кузя спал на своем одеяле, посапывая и иногда вздрагивая во сне. За окном все падал снег.
И впервые за этот год Вера почувствовала что-то похожее на успокоение.
***
На следующий день Вера пришла на остановку. И на следующий. И через день. Зинаиды Петровны не было. Ее место пустовало, и никто из редких прохожих не знал, куда она делась.
На четвертый день Вера зашла в маленький магазинчик неподалеку, где продавали все подряд.
— Здравствуйте, — обратилась она к продавцу, — скажите, а вы не знаете старушку, которая продавала травы тут рядом? Зинаида Петровна…
Продавщица посмотрела на нее и вздохнула.
— Зинаиду? Знала. А вы ей кто?
— Знакомая. Мы… недавно познакомились.
— А-а-а… — продавец слегка нахмурилась и вздохнула. — Так она же… это самое… Позавчера. Сердце. Прямо дома, говорят. Скорая не успела доехать.
Вера стояла неподвижно. Что и говорить, известие это было внезапным.
— Так вы ее знали? — спросила продавщица.
— Один раз всего говорили…
Вера узнала, где и когда похороны. Сама не поняла, зачем ей это, но не пойти не могла.
На кладбище было человек пять, не больше. Две старушки-соседки, священник, какой-то мужчина средних лет. И еще один, молодой, худой, с красными от слез глазами. Вероятно, Роман, внук.
Он стоял в стороне от всех и смотрел в землю. Когда гроб опустили, он пошатнулся, но устоял. Вера видела, как дергается его кадык, как он давит в себе рыдания.
После церемонии она подошла к нему. Он посмотрел на нее мутным, потерянным взглядом.
— Вы кто?
— Я…
Вера на мгновение задумалась, а потом сказала:
— Я новая хозяйка Кузи.
— А… — молодой человек с пониманием кивнул. — Она в тот вечер пришла счастливая. Никогда ее такой счастливой не видел. Сказала, что все теперь с Кузенькой хорошо будет, отдала его, мол, хорошей женщине…
Он замолчал. Потом добавил, глядя в сторону:
— Это я ее довел. Пьянками своими… характером своим…
— Она вас любила, — уверенно сказала женщина.
Роман посмотрел на нее странным долгим взглядом. Вера и сама понимала, что сказала банальность, но нужно же было что-то сказать! Кроме того, она была уверена, что Зинаида Петровна и правда любила внука.
— Спасибо, что пришли, — сказал Роман. — Она… Думаю, она бы рада была.
***
Вера вернулась домой. В подъезде ее встретила Нина Сергеевна.
— Вера Николаевна! — взволнованно начала она. — Я слышала, в вашей квартире кто-то скулит. У вас собака?
— Да. Кузя. Хотите познакомиться?
Нина удивленно посмотрела на нее, за весь этот год Вера ни разу никого не приглашала к себе, и вот, на тебе.
— С удовольствием, если не помешаю.
— Не помешаете.
Они поднялись вместе. Кузя встретил их радостным лаем, запрыгал вокруг и чуть не сбил Нину с ног. Та рассмеялась.
— Ну и силен, хоть и маленький! Сколько ему?
— Не знаю точно. Он найденыш. Выбросил кто-то.
— Ох, люди, люди. А вы его приютили?
— Получается, так.
За чаем Нина рассказывала Вере про своих детей, про внуков, про соседей. Вера слушала. Кузя лежал у ее ног, положив голову ей на тапок.
Перед уходом Нина обернулась.
— Вера Николаевна, я рада. Ну, что вы ожили немного…
Вера не ответила, только улыбнулась слабо.
***
Прошло несколько месяцев. Весна в тот год пришла рано, уже в марте потеплело, зажурчали ручьи, набухли почки на деревьях.
Вера просыпалась теперь не в пять, а в семь. Кузя будил ее, тыкаясь мокрым носом в ладонь. Требовал выгулять, накормить, погладить. И она вставала, накидывала куртку и шла с ним в парк, где уже зеленела первая трава.
На тумбочке рядом с фотографией Кати теперь лежали две книжки. Старый детский дневник с фиолетовыми буквами и записная книжка Зинаиды Петровны. Вера перечитывала их снова и снова. Слова двух женщин, дочери и случайной знакомой, переплетались в ее голове и становились чем-то единым.
Нина заходила теперь почти каждый день. Приносила пирожки, оставалась на чай. Иногда они гуляли вместе с Кузей, Нина рассказывала истории из своей молодости, а Вера слушала и впервые за долгое время чувствовала, что, пожалуй, и правда оживает.
Однажды вечером Вера сидела у окна, Кузя спал на своем месте, свернувшись калачиком, за окном садилось солнце.
Вера открыла Катин дневник на знакомой странице.
«Когда вырасту, у меня будет большой дом. И я заберу туда всех бездомных собак и кошек»…
Она посмотрела на спящего Кузю и улыбнулась.
— Пока один, Катюша. Для начала хватит.
Кузя приоткрыл один глаз, вильнул хвостом и снова задремал.
Вера отложила дневник, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. За окном догорал закат, и где-то в парке пели первые весенние птицы. Жизнь продолжалась.
