Дом скрипел. Каждый вечер, когда солнце опускалось за поле, а тени от старых яблонь начинали ползти по стенам, Анна Ивановна слышала, как прогибаются под ветром стропила. Она сидела у окна в гостиной, обитом выцветшей тканью, и считала трещины на потолке. Их стало больше за последние месяцы. Или ей просто не с кем стало делить молчание, чтобы отвлечься.
— Ну что, Марийка, опять не пришла? — прошептала она фотографии в рамке на полке. Дочка смотрела снимком десятилетней давности — в белом платье, с цветами в руках, будто вот-вот засмеётся. Рядом стояла другая рамка — сын Володя в военной форме. Последний кадр перед тем, как его отправили в Чечню. И третье фото — муж Николай, сгорбленный над рыбацкими снастями. Все трое ушли в течение года: сначала внезапно Володя, потом Коля, не выдержавший «этого ада», как сказала врач, а за ним и Мария, оставившая мать у постели с тихим «прости».
Анна поднялась, опираясь на трость, и прошла на кухню. Чайник на плите шумел слишком громко. Она вздрогнула — показалось, что это Колин голос за спиной: «Ань, ты опять забыла выключить газ?» Раньше он всегда проверял конфорки перед сном. Теперь она проверяла их трижды, но всё равно не могла отделаться от ощущения, что огонь вот-вот вырвется наружу и поглотит этот проклятый дом, который когда-то кипел жизнью. Сейчас даже кошка Мурка, прожившая у них пятнадцать лет, исчезла — убежала через приоткрытую дверь в тот день, когда хоронили Марию.
— Куда все подевались? — спросила она пустоту, наливая чай. Чашка дрожала в руке, капли коричневого напитка падали на клеёнку с вышитыми васильками. Раньше Марийка ругалась за такие пятна. «Мам, ты как маленькая!» — смеялась она, протирая стол губкой. Теперь стол был безупречно чист — Анна мыла его по пять раз на дню, пока ногти не начинали кровоточить от щётки.
Вечером она включила телевизор. Новости: война, кризис, погода. Голос диктора напоминал шелест осенних листьев за окном. Вдруг в дверь постучали. Анна замерла. Соседка Людмила, наверное, опять принесла банку варенья и попытается «разговорить» её. Но стук повторился — тихий, осторожный, будто ребёнок.
— Кто там? — крикнула она, сжимая трость.
Тишина. Потом скрип половиц на крыльце. Анна подкралась к двери, приоткрыла щёлку. На пороге лежал букет полевых цветов — ромашки, васильки, колокольчики. И записка: «Бабушка Аня, мы вас помним». Она узнала почерк Марийкиной дочки Лены, которая переехала в город после похорон. «Они стыдятся меня, — подумала Анна, сжимая бумажку. — Даже не зашли. Боятся, что я начну плакать или просить денег».
Ночью она проснулась от холода. Окно в спальне было открыто, хотя она точно закрывала его. Ветер шевелил занавеску, и тень от неё плясала на стене, как чья-то вытянутая рука. Анна потянулась к таблеткам на тумбочке — врач прописал снотворное после того, как она две недели не могла уснуть, слушая, как мыши шуршат в стенах. «Выпей, и всё пройдёт», — сказал тогда доктор. Но таблетки не брали. Только делали утро ещё более тягучим, словно она погружалась в болото.
Утром Анна нашла в почтовом ящике письмо. Счёт за электричество. Она села на ступеньки крыльца, гладя конверт пальцами. Раньше Володя всегда платил за коммуналку, приезжая на побывку. «Мам, ты же не разберёшься в этих квитанциях», — говорил он, усмехаясь. Теперь цифры на бумаге расплывались перед глазами. «5643 рубля». Она пересчитала купюры в коробке из-под печенья — осталось меньше двух тысяч. Завтра нужно идти в банк, но ноги болели так, будто их пронзали иголками при каждом шаге.
— Почему вы меня бросили? — спросила она у портретов на полке, вытирая слезы рукавом. — Я же вас всех ждала… Говорила: «Не уезжайте, тут и так хорошо». А вы… Вы…
Голос сорвался на хрип. Она упала на колени, уткнувшись лбом в холодный пол, и заколотила кулаками по доскам. Больно. Но не так, как внутри. Там, в груди, будто кто-то вырвал кусок мяса, а на его месте осталась чёрная дыра, затягивающая всё: воспоминания, запах Колиного табака, смех Марийки, даже собственное имя.
На третий день пришла Людмила. Нашла Анну лежащей на диване, в окружении пустых бутылок из-под настойки боярышника. «Опять давление?» — причитала соседка, натирая ей виски мятным маслом. Анна молчала. Зачем объяснять, что давление — ерунда по сравнению с тем, как жжёт в горле от невыплаканных слёз? Что каждую ночь она видит Володю, бредущего через поле с рюкзаком, и тянется к нему, но пальцы проходят сквозь туман?
— Ты бы к внучке съездила, — сказала Людмила, укрывая её пледом. — Ленка тебя ждёт, я знаю.
— Она меня не помнит, — прохрипела Анна. — И правильно. Я тоже себя не помню.
Вечером она всё же надела старое пальто и поплелась на кладбище. Могилы детей и мужа стояли рядом, обнесённые железной оградкой. На Володином памятнике фото потрескалось от дождей. Анна достала из кармана платок и протёрла камень.
— Ну вот, опять грязнули, — пробормотала она, как делала раньше, когда сын приходил из школы в испачканной форме. — Ты бы хоть во сне пришёл, что ли… Скучно же одной.
Ветер швырнул в лицо горсть опавших листьев. Анна села на скамью, глядя, как солнце опускается за горизонт. Тени удлинялись, накрывая могилы, как саваном. Где-то вдалеке залаяла собака. Или показалось? Она не могла понять, где кончается реальность, а где начинается бред от голода и бессонницы.
— Простите меня, — прошептала она, обращаясь к надгробиям. — Я не смогла… Не уберегла…
Слёзы наконец хлынули, жгучие и солёные. Она рыдала, уткнувшись в ладони, пока не почувствовала, как чья-то рука легла ей на плечо. Обернувшись, увидела Людмилу с зонтом — дождь начался внезапно, крупными холодными каплями.
— Пойдём домой, Ань, — сказала соседка. — Там Ленка звонила. Просила передать, что любит тебя.
Анна кивнула, позволяя увести себя за руку, как малое дитя. Дождь смывал с могил грязь, а вместе с ней — может, и её вину, и боль. Но когда они шли по мокрой дороге, она вдруг рассмеялась сквозь слёзы. Ей показалось, что в конце улицы, у поворота к дому, мелькнула Муркина шерсть. Или это просто ветер гнал по лужам осенние листья.
