Сижу, смотрю, как Лена сахар мешает в чае. Племянница моя. Сорок пять ей. Для меня всё равно дочка.
— Тёть Валь, чего задумались?
Руку протягиваю, беру её за запястье. Тёплая рука. Живая.
— Лена. Мне семьдесят пять. Надо кое-что… Рассказать тебе надо.
Видит — что-то не то. Ложку откладывает.
— Про дядю Антона?
— Про него. Но не только.
Он спит сейчас в комнате. Пятьдесят три года ему. Вчера опять с работы ушёл. Курьером был три недели. До этого месяц на складе. Два месяца охранником.
Я уж и не удивляюсь. Просто считаю — сколько денег на месяц хватит. Пенсии моей. У него её не будет — стажа не наработал.
***
— Помнишь, как он институт закончил? — спрашиваю у Лены.
— С красным дипломом же, — кивает она. — Вы так гордились.
Киваю. Гордилась. Инженер-конструктор. Умный мальчик был. Есть умный. Только…
Встаю, иду к шкафу. Достаю старую тетрадку. Обложка истрёпанная. Открываю.
— Это я писала. Семь лет мне было.
Читаю вслух:
— «Сегодня чашку разбила. Мама сказала — руки не оттуда растут. Не разговаривает со мной».
Следующая запись:
— «Четвёрку получила. Мама весь вечер молчит. Страшно».
Лена молчит. Я закрываю тетрадь.
— Моя мать… Она не била. Просто вот так. Молчала. Смотрела так, будто я… не знаю. Будто я что-то мерзкое.
Голос дрожит. Блин. Семьдесят восемь лет, а всё равно комок в горле.
— Отец пил. Денег не было. Она на двух работах вкалывала. Приходила — злая. Я боялась лишний раз попросить что-то. Боялась оценку плохую принести. Просто боялась.
Лена тянется ко мне. Я отстраняюсь.
— Погоди. Дослушай сначала.
Сажусь обратно. Чай уже остыл совсем.
— Когда Антоша родился, я поклялась. Он не будет бояться. Никогда. Он будет счастливым.
И смеюсь. Зло так смеюсь.
— Ага. Счастливым.
***
Помню, первый класс. Вызвали меня в школу.
Учительница — молодая ещё была тогда, лет тридцать:
— Валентина Ивановна, Антон способный, но несобранный совсем. Тетради забывает, уроки не делает. Надо приучать.
А я:
— Ему восемь всего! Вы слишком строгая!
Она посмотрела на меня… И знаешь, щас понимаю — она пыталась. Честно пыталась мне объяснить. А я не слушала.
Я портфель ему собирала. До пятого класса, представляешь? Сама. Потому что он забудет же. Уроки проверяла. Переписывала, если коряво.
В седьмом классе он контрольную прогулял. С друзьями в кино смылся. Я в школу примчалась — скандал закатила. Как они недоглядели! Где завуч смотрел!
— Тёть Валь…
— Я знаю, — перебиваю Лену. — Знаю, что скажешь. Но тогда я думала — защищаю его. От несправедливости. От жестокого мира.
Встаю, иду к окну. На улице осень. Листья валятся.
— А по факту… По факту я его лишила. Вот этого всего. Умения падать и вставать самому. Умения разгребать свои косяки. Я же всегда была рядом. Всегда подстелила соломку.
***
Институт закончил — это правда хорошо. Красный диплом. Только на третьем курсе бросить хотел.
— Мам, достало, — говорил. — Не хочу больше.
Мы с Петей уговаривали. Машину пообещали, если доучится. Дотянули.
Первая работа — полгода. Конструкторское бюро. Хорошее место. Уволили — проект не сдал вовремя. Три раза не сдал.
Приходит домой:
— Мам, там начальник псих. Сроки нереальные, орёт постоянно. Не могу я так.
Ему двадцать четыре года было.
Петя попробовал:
— Сынок, может, надо было постараться?
Антон обиделся:
— Вы меня не понимаете! Я не могу в стрессе работать!
И я. Я встала на его защиту.
— Петь, зачем ты давишь на него? Не подошла работа, найдёт другую. Здоровье дороже.
Петя посмотрел на меня тогда. Промолчал. А надо было… Надо было мне рот заткнуть.
***
Вторая работа. Третья. Пятая. К тридцати годам — штук десять мест сменил.
И каждый раз я находила объяснение. Начальник плохой. Коллеги завидуют. Зарплата маленькая. Обязанности не те.
— Вы не сомневались никогда? — тихо спрашивает Лена.
Молчу. Потому что сомневалась. Ещё как сомневалась. Просто гнала эти мысли. Не хотела признавать.
— Знаешь, Лена… Я как будто… Мне казалось, если я признаю, что он не справляется, значит я плохая мать. Значит я неправильно воспитала. А я так старалась. Так старалась сделать всё не как моя мать.
Голос ломается. Лена встаёт, обнимает меня. Стою, плачу ей в плечо. Старая дура.
***
Светка появилась, когда ему тридцать пять было. Хорошая девка. Бухгалтер. Работящая. Спокойная.
Я обрадовалась. Думала — всё, теперь устроится. Жена поможет.
Ага.
Света пыталась. Честно пыталась. Будила по утрам. Напоминала про дела. Резюме за него рассылала даже.
А он обижался.
Приходит ко мне:
— Мам, она меня контролирует! Как маленького! Придирается постоянно!
— Сынок, она же заботится о тебе.
— Нет! Она меня не уважает! Ты меня всегда понимала, а она — нет!
И я верила ему. Думала — Света слишком строгая. Надо потерпеливее быть.
Помню, Света приходила. Плакала на моей кухне. Я ещё чай заваривала, думала — сейчас успокою.
— Валентина Ивановна, я больше не могу, — говорила она. — Каждый день что-то. То работу потерял, то деньги непонятно куда потратил, то машину разбил. Я одна зарабатываю, одна всё тащу. А он как ребёнок.
— Светочка, ты же знала, за кого выходишь. Антон у меня особенный. Ему поддержка нужна.
Она посмотрела на меня. И говорит:
— Мне тоже поддержка нужна. Но кто меня поддержит?
Я тогда… Я не нашла что ответить. Потому что поняла — она права. Но признать не могла.
***
Тот случай с дизелем — это вообще… Ему сорок два года было. Заправился — дизелем вместо бензина. На телефон смотрел, не заметил.
Машина встала посреди дороги.
Сотню тысяч ремонт стоил. Мы с Петей оплатили.
Петя тогда сказал:
— Валь, может хватит? Пусть сам разбирается.
— Петь, это наш сын.
— Ему сорок два года! Взрослый человек!
— Мы его такого в жизнь выпустили. Значит, должны помогать.
Петя замолчал. Потом говорит:
— Это наша вина, да? Что он такой?
Я не ответила.
Потому что знала — да. Наша. Моя.
***
Света ушла через пятнадцать лет. Антону пятьдесят было.
Не ругалась даже. Просто собрала вещи.
— Я ухожу.
Антон растерялся:
— Ты не можешь! Мы семья! Ты должна поддерживать!
— У тебя трудный период десять лет длится, — тихо говорит она. — Я устала ждать.
— Значит, предаёшь меня! Когда мне плохо, сбегаешь!
— Я не предаю. Я просто хочу жить. Хочу, чтобы рядом был мужчина, а не ребёнок в теле пятидесятилетнего.
— Мне пятьдесят, — поправил Антон.
Она посмотрела на него. И вышла.
Больше не приходила.
***
Антон к нам переехал. Петя был ещё живой.
Помню, сидим на кухне вечером. Антон уже спит. Петя говорит:
— Валь. Ты понимаешь, что мы сделали?
— Что?
— Мы вырастили инвалида. Здорового, умного человека, который не может сам прожить ни дня.
Хотела возразить. Не смогла.
Петя продолжает:
— Я сам виноват. Позволял тебе. Не останавливал. Думал — материнская любовь, женщине виднее. А теперь смотрю на сына и…
Замолчал. Потом:
— Мы отобрали у него жизнь, Валь.
Я заплакала тогда. Прямо вот так, в голос. А Петя сидел, смотрел в окно.
Через полгода у него инфаркт случился. Резко. Утром ещё нормально было. К обеду умер.
И я осталась с Антоном одна.
***
— Лена, — говорю племяннице. — Я хочу тебе квартиру завещать.
Она аж вздрогнула.
— Тёть Валь, о чём вы…
— Погоди. С условием. Антон будет здесь жить. Пожизненно. А ты… Ты просто иногда заходи. Проверь, жив ли. Поел ли. Не в смысле ухаживать за ним. Просто чтоб… чтоб не пропал совсем.
Лена молчит.
— Я не имею права просить, — продолжаю. — Понимаю. Но больше некого. Больше никого нет.
— А сам дядя Антон? Вы с ним говорили?
Смеюсь.
— Зачем? Он не поймёт. Он думает, что мир к нему несправедлив. Что родители неправильно воспитали. Что жена предала. Что начальники все сволочи.
Встаю. Иду к плите. Надо ужин готовить скоро.
— Он не понимает, что проблема в нём. Потому что я его этому не научила.
Лена подходит. Обнимает сзади.
— Может, ещё не поздно?
Качаю головой.
— Ему пятьдесят три. Мне семьдесят пять. Сердце уже не то. Врачи говорят — не нагружайтесь. А Антон… Он и сам недолго проживёт. Давление, диабет начинается. Врач сказал — лет пять максимум, если не следить будет за собой. А он не следит.
Оборачиваюсь к ней.
— Знаешь, что самое страшное?
Она молчит.
— Я хотела его защитить. От всего, что было у меня в детстве. А лишила главного. Умения жить.
Вытираю глаза. Руки трясутся. Старость, блин.
— Моя мать меня калечила жестокостью. Я его — любовью. А результат один.
***
Недавно друзья заходили. Игорь и Максим. Они со школы дружат.
Сидели на кухне. Я чай разливала. Слушала.
Игорь говорит:
— Антон, ну сколько можно? Тебе за пятьдесят. Надо что-то менять.
— А что я могу? — отвечает сын. — Я такой, какой есть. Родители меня такого воспитали. Мама говорила — я особенный. Вот обычная работа мне и не подходит.
— Но ты взрослый человек, — Максим пытается. — В какой-то момент надо самому отвечать.
— Я и отвечаю! — обижается Антон. — Просто везде начальники плохие, условия невыносимые.
Друзья ушли быстро.
Игорь на лестнице задержался. Говорит мне:
— Валентина Ивановна, что будет с ним, когда вас не станет? Ему же никто не поможет.
Я промолчала.
Потому что сама об этом думаю. Каждый день думаю.
***
— Лена, — говорю. — Я не прошу тебя его содержать. Пенсия его будет, маленькая, но будет. Просто… заходи иногда. Хоть кто-то должен.
Она кивает.
— Хорошо, тёть Валь. Хорошо.
Знаю, согласится. Она девочка совестливая. Ответственная. Не бросит.
Слышу — дверь в комнате скрипнула. Антон встал. Сейчас выйдет, спросит, что на ужин.
Пятьдесят три года. Седой уже. Живот отрастил. Ходит в старых треничках Петиных. Лицо какое-то… опухшее. От безделья, наверное.
Выходит. Зевает.
— Мам, а че на ужин?
— Щас сделаю. Картошку пожарю. Держи пока для аппетита.
— Угу. — Идёт обратно в комнату.
Лена смотрит на меня. Я пожимаю плечами.
— Вот так и живём.
***
Вчера вечером сидела на кухне. Одна. Антон спал уже.
Думала вот о чём.
Моя мать хотела меня закалить. Сделать сильной. Чтоб жизнь не сломала.
Я хотела Антона защитить. Чтоб был счастливым. Чтоб не страдал.
А по факту мы обе своих детей сломали. Каждая по-своему. Каждая с правильными вроде мыслями.
И я даже не знаю, что хуже.
Встаю. Слышу — Антон заворочался в комнате. Сейчас проснётся, придёт, скажет, что есть хочет.
Иду к плите. Включаю конфорку.
До последнего вздоха буду готовить ему ужин. Проверять, тепло ли оделся. Напоминать таблетки выпить.
До последнего вздоха.
А потом…
Потом будет Лена. Раз в неделю заходить будет. Проверять.
И года через три, может четыре, найдёт его. Одного. В этой комнате.
И на этом всё закончится.
Картошку режу. Слёзы капают прямо в сковородку. Глупая старая баба.
