Валентина Ивановна вот уже несколько дней не отвечала на звонки и никому не открывала дверь. Её корова протяжно мычала в хлеву, а старый беспородный пёс выл так протяжно, что мог дать фору даже самому матёрому волку. В старом деревянном срубе всё было как раньше. Полированный платяной шкаф стоял в спальне и был натёрт до блеска, а односпальная кровать была аккуратно покрыта кружевным покрывалом, на котором возвышалась башенька из пуховых подушек, которые, кстати, тоже были покрыты кружевной накидкой ручной работы. Новые шторы колыхались на ветру, который свободно гулял по комнате, проникнув сквозь открытую форточку. На кухне сидел хозяйский кот и смотрел по сторонам ошалелыми от ужаса глазами. Круглый кухонный стол был покрыт льняной скатёркой нежно василькового цвета, а белоснежный сервиз с васильками на чашках, тарелках и чайнике превосходно подходили друг другу, словно были подобраны опытной рукой дизайнера.
Валентина Ивановна уже много лет жила одна. Муж умер давно, а дети разъехались кто куда. Она до сих пор помнит, как перед отъездом они обещали ей звонить и писать, а как устроятся на новом месте то обязательно забрать её к себе. Однако время шло, но никто её к себе забирать не спешил. Звонили изредка, а приезжали и того реже, но Валентина Ивановна ни разу ни словом, ни делом не показала им, что обижена. Она терпеливо ждала, и каждый день, просыпаясь ранним утром, молила Бога, чтобы он оберегал её детей от всего злого и плохого. После молитвы она ставила чайник и накрывала стол на троих, будто ждала, что вот-вот её Машенька и Василий приедут к ней в гости, и они как и прежде сядут чаёвничать и обсуждать насущные темы. Она неспешно пила чай и рассказывала кому-то невидимому о последних новостях и тайных желаниях, а потом шла во двор, чтобы покормить скотину, подоить корову и собрать яйца.
Соседи знали Валентину Ивановну, как очень доброго и трудолюбивого человека. Это у неё раньше всех всходила рассада, и поспевали овощи и фрукты, и это у неё пышнее всех был цветник. Она делала всё молча, не жалуясь, и не ленясь, ведь она понимала, если ни она, то кто кроме неё? Где-то в глубине души она верила, что в любой момент может приехать Машенька или Василий, а у неё в погребе стройным рядком стоят баночки с вареньем и соленьями и ждут своего часа. Эти она приготовила для себя, а вон те, что понаряднее – для деток и внуков. Домашнее сливочное масло, сметана, творожок – всё свежее и безумно вкусное. Такого сейчас не купишь в магазинах, зато она раз в неделю отправляла гостинцы детям и внукам, потому что ей самой многого не надо. Валентина Ивановна по жизни слыла скромным человеком. Она не тратила деньги попусту, а откладывала каждую копеечку, чтобы если понадобиться помочь своим любимым деткам, в которых она души не чаяла, и которым было совершенно не до неё.
Соседи давно уговаривали её продать дом и переехать к сыну или дочке, только она всё отмалчивалась, потому что прекрасно понимала – раз не зовут, значит, не хотят, значит, лишняя она. А с недавних пор у неё появилось новое увлечение – писать письма. Бывает, сядет вечером у окна, возьмёт бумагу и ручку и начинает писать аккуратным почерком письма детям. В них она рассказывала о себе, о том, что сильно скучает и ждёт их каждый день, и что понимает, что у них полно своих забот и из-за этого им не до неё. Она просит их беречь себя, и не думать о ней. Она справляется со всем сама, но всё равно ждёт их и надеется, что скоро всё изменится и они снова, как раньше смогут собираться за большим круглым столом, и, чаёвничая, делиться наболевшим. Все письма она заканчивала одинаково – люблю, целую, ваша мама. Естественно никуда она эти письма не отсылала, а аккуратной стопочкой складывала в ящик стола – не зачем тревожить детей, у них и так забот полон рот.
Через неделю у Валентины Ивановны день рождения. С пенсии она уже купила любимые конфеты Маши и бисквитное печенье. В погребе стояло несколько бутылочек домашней наливочки, баночки с грибами, помидорами и огурчиками. Заботливо припасённый шмат сала, тоже дожидался своего часа, ведь Василий так любил домашнее деревенское сало пряного посола. Отварит картошечки, зажарит курочку, откроет домашние заготовки – эх, отпразднуют на славу! Она даже платье новое сшила из того отреза ткани, что двадцать пять лет тому назад ей подарил муж. Берегла, берегла, а потом решила, что жизнь одна и нужно её ценить.
Той ночью ей не спалось. Валентина Ивановна сидела у окна и смотрела, как ветер поднимает вверх разноцветный ворох листьев. Они поначалу будто кружатся в причудливом танце, а потом аккуратно спускаются на землю, словно делая реверанс невидимому зрителю. Интересно, привезут ли они внуков? В прошлый раз они так резвились, что перетоптали ей всю рассаду, но разве какая-то рассада сравниться с той радостью, что она получала от общения с ними.
Несмотря на прерывистый сон, Валентина Ивановна встала очень рано. Она забила курочку, и, очистив её от перьев и выпотрошив, поставила мариноваться. Вскоре все необходимые баночки стройным рядком, словно солдаты на смотре стояли на кухонном столе. Валентина Ивановна накрыла стол: новая нарядная скатерть, чешский сервиз, который она доставала в торжественных случаях. Курочка шкварчала в печи, картошка пыхтела рядышком в чугунке, а яркая россыпь консервированных овощей радовала глаз. Она улыбнулась и взяла одну конфету. Аккуратно развернула обёртку, и, вдохнув шоколадный аромат, положила конфету в рот.
Приготовленные блюда давно остыли и потеряли былую красоту. Дети и внуки так и не приехали, и даже не извинились и не поздравили по телефону. Было ощущение, что они просто напросто забыли об её существовании. Валентина Ивановна смахнула с щеки незваную слезинку, взяла чистую бумагу и ручку и села за стол. Она написала всего три слова – я вас ждала… и всё. Ручка выпала из её рук, а она сама повалилась на бок.
Соседи хватились только через несколько дней, когда им уже стал надоедать вой собаки и мычание голодной коровы. Вызвали детей, которые приехали не сразу, так как у всех не было времени. Хоронили Валентину Ивановну всей деревней. Вспоминали только добрым словом, и жалели, что такой хороший человек умер такой смертью. Когда дети начали разбирать вещи, они нашли те самые письма адресованные в никуда. Не церемонясь, и не читая их они выкинули письма в печь, может для того, чтобы не бередить свою совесть, а может от того, что у них её просто не было.
