Лиана приехала в Моравский Крас под дождём. Поезд, скрипя, остановился на полустанке, где её встретил лишь старый носильщик в зелёной куртке. Дом тётки Марты стоял на окраине — двухэтажный, с резными ставнями, увитый плющом, который осенью окрасился в багровый. Ключ от двери заржавел, и когда она наконец провернула его, то закашлялась от пыли.
— Кто здесь? — вырвалось у неё, хотя в ответ звучало лишь эхо.
В гостиной сохранилась мебель пятидесятых: бархатный диван, торшер с абажуром в виде шляпы. На полке — фотография: молодая Марта в платье с кружевным воротником, рядом мужчина с лицом, скрытым в тени. «Ян», — подсказало сердце.
***
— Вы уверены, что хотите копаться в этом? — Томаш, архивариус с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, смотрел на Лиану поверх очков. Его кабинет в пражском архиве пах нафталином и кофе. — Диссиденты… Это не модная тема.
— Я должна, — Лиана положила на стол копию дневника Марты. — Здесь сказано, что его арестовали в ноябре 1978-го.
Томаш вздохнул, листая страницы.
— В ноябре… Да, тогда «очистили» пол-Праги. Но Вондрачек? — Он вдруг замер. — Мой отец играл с ним в шахматы. Говорил, Ян рисовал даже на салфетках.
— Где он теперь?
— Сбежал в Австрию. Но… — Томаш помрачнел. — После этого его имя стёрли, как мел с доски.
***
Вена встретила Лиану ветром с Дуная. Галерея «Zur letzten Rose» пряталась в переулке, её окна украшали витражи с павлинами. Хранительница, фрау Рихтер, оказалась женщиной лет восьмидесяти с шиньоном цвета стали.
— Ян? — переспросила она, разглядывая портрет Марты. — Конечно, помню. Он приходил сюда… — она коснулась пальцем жемчужины на холсте. — Говорил, это символ. Тюрьма ломает душу, но даже из боли можно создать красоту.
— Он выжил? — Лиана сжала руки, чтобы не дрожали.
— Стал монахом в монастыре Святого Георгия. Умер в прошлом году. — Фрау Рихтер достала из ящика письмо. — Он просил передать это… тому, кто спросит о жемчужинах.
***
Дома, в свете керосиновой лампы, Лиана вскрыла конверт. Письмо Яна было на чешском, с пятнами от дождя:
«Марта, прости, что не вернулся. Жемчуг — это наши слёзы, но ты превратила их в свет. Если ты читаешь это… знай, я ждал тебя в каждом портрете».
Она поднялась в спальню, где за обоями обнаружила нишу. Картины Яна пахли маслом и временем. На одной — женщина с лицом Марты, держащая раковину, из которой выползали змеи. На другой — птица с крыльями, скованными цепями.
— Это символы сопротивления, — объяснил Томаш, когда Лиана привезла работы в Прагу. — Треснувшие зеркала — сломанную систему. Птицы — загубленные судьбы.
— Почему ты помогаешь мне? — спросила она, глядя, как он осторожно снимает раму с холста.
— Отец умер, так и не дождавшись, чтобы Яна признали. — Он усмехнулся. — А я… Мне надоело прятаться за архивами.
***
Выставка открылась в октябре. В зале пахло воском и осенними листьями. Лиана, в платье цвета бордо, стояла у портрета Марты, когда подошёл Томаш.
— Ты сделала это, — сказал он, кивая на толпу.
— Мы сделали, — улыбнулась она. — Знаешь, что говорила Марта в дневнике? «Жемчуг рождается в темноте».
— И что?
— Мы все — ракушки, — Лиана коснулась ожерелья. — Даже ты.
Он рассмеялся, и в этом смехе было что-то от рок-н-ролла, который когда-то играл его отец.
***
Теперь Лиана часто приезжает в Моравию. Дом она превратила в резиденцию для художников. Иногда, гуляя по лесу, она находит жемчужины — те самые, что Марта прятала в саду. А ночами пишет книгу, и кажется, что дождь, стучащий в окно, шепчет голосом Яна: «Не бойся темноты. Она рождает свет».
— Ты веришь в призраков? — спросил как-то Томаш, застав её за реставрацией очередной картины.
— Нет, — Лиана протянула ему кисть. — Но я верю в то, что мы оставляем после себя.
