Зоя рыдала в трубку. Голос дребезжал, будто старая пластинка.
— Андрюша, я упала. Нога сломана. Врачи говорят — плохо очень. Заберите меня к себе, пожалуйста.
Андрей молчал. Людмила стояла рядом, слышала каждое слово. Семь лет прошло. Семь.
— Мам, вы можете в дом престарелых. Там персонал присмотрит.
Зоя заорала. Людмила даже вздрогнула.
— Как вы можете. Я же мать.
Людмила взяла у мужа телефон. Руки не дрожали. Странно.
— А моя мать? Вы сказали сдать её в дом престарелых. Вы сказали, она скоро умрёт. Семь лет прошло — она жива. А вы хотели её выбросить. Теперь идите туда сами.
Положила трубку. Села на диван. Андрей смотрел на неё.
— Правильно сделала.
Людмила кивнула. А внутри всё сжалось. Чё творится-то.
Семь лет назад
Людмила шла из поликлиники. Направление к кардиологу в сумке. Беременность пять месяцев, живот ещё не очень заметный. Зима, темнеет рано.
Бухгалтером работала в школе. Пятьдесят восемь тысяч. Андрей водителем на маршрутке — шестьдесят пять. Жили в мамину квартиру. Двушка в Москве, не дворец, но свой угол.
Папа умер пять лет назад. Оставил квартиру жене. Мама, Галина Петровна, шестьдесят девять лет, сахар скачет, с сердцем плохо. Еле ходит. Людмила ухаживала — готовила, убирала, к врачам водила. Андрей помогал. Тёщу уважал.
Кардиолог посмотрел анализы. Сказал — можно помочь. Прогноз нормальный. Людмила шла домой окрылённая. Значит, маме лучше станет.
Открыла дверь. В прихожей два облезлых чемодана из дерматина. Ручки оторваны, обмотаны верёвкой. Чужие.
— Явилась? — голос Зои Александровны, свекрови. — Где ты ходишь беременная?
Людмила смотрела на чемоданы. В голове пусто. Ну всё, приехали.
— Срок маленький. А вы что здесь делаете?
— Я переехала к вам. Насовсем. Вам с ребёнком помощь нужна.
Зоя стояла, руки на бёдрах. Шестьдесят три года, пенсионерка. Привычка цокать языком, когда недовольна. Цокнула.
— Мы вас не звали.
— Сдай свою мать в дом престарелых. Тут мало места для нас всех. Она всё равно скоро умрёт.
Людмилу будто током ударило. Горло перехватило. В ушах зазвенело.
— Я никуда не отдам маму. Не вам тут распоряжаться.
Голос дрожал. От ярости.
Зоя прошла на кухню. Людмила пошла к маме. Галина Петровна сидела на кровати. Руки тряслись. Онемели, наверное. В глазах страх.
— Мамочка, врач сказал — прогноз хороший. Будем лечиться.
Мама улыбнулась. Слабо. Потом шепнула.
— Люда, я не хочу обузой быть. Если что — отдай меня туда.
Значит, слышала. Людмила обняла её. Горло сдавило, слёзы потекли сами — горячие, солёные. Зажала рот ладонью, чтобы не выть в голос.
— Мам, прекрати.
На кухне чистила картошку. Шкурки падали в миску с глухим стуком. Зоя ворвалась.
— Готовь ужин.
— У меня всё готово. Хватит командовать.
— Как ты смеешь мне перечить. Я к тебе приехала, учу жизни, а ты.
— Я вас не звала.
Зоя цокнула языком. Пошла в комнату, собирать чемоданы стала. Людмила молчала. Думала — сейчас остановится, извинится. Но Зоя вышла. Хлопнула дверью.
Людмила села на кухне. Ждала Андрея. Думала — сейчас придёт, скандал устроит. Защищать маму начнёт. Её маму. Свою мать.
Андрей пришёл поздно. Сел рядом.
— Извини.
— За что?
— За маму. Она позвонила, орала. Сказал — пусть домой едет.
Людмила смотрела на мужа. Не верила.
— Ты серьёзно?
— Людк, я же слышал, что она Галине Петровне сказала. Как так можно. Пойду извинюсь.
Вошёл к тёще. Людмила слышала.
— Галина Петровна, простите. Мама — человек непростой.
Мама тихо ответила.
— Ничего, Андрюша. Бывает.
Людмила почувствовала — легче стало. Ненадолго.
Месяца через два маме операцию сделали. Галина Петровна пошла на поправку. Людмила родила в июне. Девочку, Вику. Три килограмма. Орала, как резаная.
Галина Петровна помогала. Как могла. Андрей зарабатывал. Людмила в декрете сидела, потом на работу вышла. Прошло семь лет.
Галина Петровна восстановилась. Не до конца, но лучше. Устроилась вахтёром в школу. Хотела внучке подарки покупать.
— Хоть что-то полезное делаю.
Ремонт в квартире сделали. Обои поклеили, на кухне кафель. Жили нормально.
С Зоей не общались. Она обиделась. Звонила Андрею редко, коротко разговаривали.
Вике исполнилось семь. Галина Петровна встречала из школы, кормила, уроки проверяла. Напевала одну и ту же песню, когда готовила. Людмила уже наизусть знала.
И вот — звонок.
Сейчас
Зоя потом звонила. Рыдала. Умоляла. Андрей отвечал холодно. Людмила трубку не брала.
Ночью не спала. Прокручивала слова Зои. Старая женщина одинока. Несчастна. Может, я превращаюсь в ту, кого ненавижу. Может, я не права.
Утром встала разбитая. Мама сидела на кухне, чай пила. Посмотрела на дочь.
— Люда, ты не спала?
— Нет. Думала.
— О Зое?
— Да.
Галина Петровна помолчала.
— Я в молодости тоже. Свою свекровь не взяла к себе, когда она заболела. Она в больнице умерла. Одна.
Людмила смотрела на маму. Не знала этого.
— Мам, а ты жалела потом?
— Не знаю. Она меня ненавидела. Говорила, что я сына украла. Папа твой выбрал — меня или её. Выбрал меня. Она не простила.
Людмила молчала. Мама продолжила.
— А потом я думала — может, надо было простить. Взять к себе. Но не смогла. И знаешь что? Не жалею. Потому что она бы отравила нам жизнь. Всем.
— Мам, а Зоя.
— Зоя сказала, что я скоро умру. Что меня надо сдать. Как вещь ненужную. Я тогда правда подумала — может, оно и к лучшему. Не буду мешать. А потом ты меня обняла. И я поняла — хочу жить. Ради тебя. Ради Вики. Зоя хотела меня выбросить. Теперь её очередь.
Людмила кивнула. Вроде легче стало. Вроде.
Зоя оформилась в дом престарелых. Звонила раз в месяц. Плакала. Андрей слушал молча. Клал трубку.
— Не жалко? — как-то спросила Людмила.
— Не знаю. Вроде мать. А вроде чужая.
Людмила ночами думала. Днём работала, готовила, с Викой занималась. А ночами думала. Правильно ли поступила. Может, надо было забрать. Может, я чудовище.
Как-то Вика рисовала. Нарисовала две бабушки. У Гали огромная улыбка. У Зои вообще нет лица.
— Вик, а почему у бабушки Зои нет лица?
— Не знаю. Я её не помню.
Людмила смотрела на рисунок. Думала — вот и всё. Не помнит.
Зима прошла. Весна. Лето. Галина Петровна окончательно на пенсию вышла. Вахтёром тяжело стало. Дома сидела, вязала, Вику из школы встречала.
Андрей однажды сказал.
— Может, навестить?
— Хочешь — езжай.
— Один?
— Я не поеду. Вику не возьму.
Андрей поехал. Один. Вернулся через три часа. Молчаливый. Сел на кухне.
— Ну как она?
— Плохо. Не узнала меня.
Людмила молчала. Что сказать-то.
— Маленькая такая стала. Потерянная. Сидит, смотрит в одну точку. Я ей говорю — мам, это я, Андрей. А она молчит.
— Тебе жалко её?
— Не знаю. Вроде жалко. А вроде помню, что она Галине Петровне сказала. И сразу не жалко.
Людмила ночью плакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Андрей лежал рядом, не спал. Обнял её.
— Ты не виновата.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Зоя умерла через два года. Позвонили из дома престарелых. Андрей съездил, похоронил. Вернулся молчаливый. Сел на кухне.
— Жалко? — спросила Людмила.
— Вроде мать. А вроде чужая. Не знаю, что чувствую. Ничего, наверное.
Галина Петровна на похороны не поехала. Сказала — не могу. Людмила не настаивала.
Вика в третий класс пошла. Галина Петровна помогала с уроками. Андрей работал. Людмила тоже. Жизнь как жизнь.
Людмила иногда думала о Зое. Старалась не думать, но получалось плохо. Вспоминала её голос в трубке. Рыдания. Просьбы. Потом вспоминала слова — сдай свою мать, она скоро умрёт. И внутри всё обрывалось.
Как-то вечером Галина Петровна сказала.
— Люда, спасибо тебе.
— За что, мам?
— Что не отдала меня тогда.
Людмила обняла маму. Почувствовала тяжесть маминой руки на плече — тёплую, дрожащую.
— Мам, прекрати. Я же дочь твоя.
Галина Петровна заплакала. Тихо.
— Я боялась, что ты послушаешь свекровь.
— Не дождётся.
Вечером Вика спросила.
— Мам, а почему бабушка Зоя не приезжает?
— Она далеко живёт, солнышко.
Людмила не стала говорить, что Зоя умерла. Зачем. Вика и так не помнила.
— А бабушка Галя — близко?
— Да. Прямо с нами.
Вика кивнула. Побежала к бабушке, что-то рассказывать про школу. Галина Петровна слушала, гладила по голове. Медленно, как будто боялась разбудить.
Людмила смотрела на них. Думала — правильно ли я поступила. Не знаю. Не знаю до сих пор. Иногда мне кажется, что я чудовище. Иногда кажется, что я просто защищала маму. Не знаю.
Ночью не спала. Смотрела в потолок. Андрей лежал рядом, похрапывал тихо. Мама в соседней комнате дышала ровно. Вика сопела. Всё нормально. Всё живы. Всё рядом.
А Зоя одна в земле. Одна, как хотела, чтобы мама была одна в доме престарелых.
Людмила встала. Пошла на кухню. Села. Руки дрожали. Налила воды. Выпила. Горло сухое.
Думала — месть это или справедливость. Не знаю. Чувствую ли я вину. Да. Чувствую ли облегчение от её смерти. Да. Стыжусь ли этого облегчения. Да.
Всё одновременно. Всё вместе. Невозможно разделить.
Утром Галина Петровна сидела на кухне. Чай пила. Посмотрела на дочь.
— Опять не спала?
— Опять.
— О Зое?
— Да.
Мама помолчала.
— Люда, хочешь — поедем к ней на могилу.
Людмила посмотрела на маму. Не ожидала.
— Мам, ты серьёзно?
— Да. Может, тебе легче станет.
— А тебе?
— Не знаю. Попробуем.
Поехали в субботу. Андрей, Людмила, Галина Петровна. Вику оставили у подруги.
Могила обычная. Памятник небольшой. Зоя Александровна, даты. Людмила стояла, смотрела. Думала — ну вот. Приехали. А что дальше.
Галина Петровна стояла рядом. Молчала. Потом сказала.
— Прости, Зоя. Если можешь.
Людмила посмотрела на маму.
— Мам, за что ты просишь прощения?
— За то, что рада, что ты её не взяла. За то, что я жива, а она мертва. За то, что иногда думала — хорошо, что она там, а не здесь.
Людмила обняла маму. Рыдала. Тихо.
— Мам, я тоже. Я тоже так думала.
Андрей стоял рядом. Молчал. Потом сказал.
— Прости, мам. Не смог. Не смог тебя забрать.
Стояли втроём. Молчали. Потом уехали.
Вечером сидели на кухне. Галина Петровна рассказывала Вике сказку. Людмила слушала. Думала — легче ли мне стало. Не знаю. Вроде да. Вроде нет.
Галина Петровна дочитала сказку. Вика зевнула.
— Баб, а ты всегда с нами будешь?
— Всегда, солнышко.
Людмила смотрела на них. Думала — дом. Не для одного. Для тех, кто остался. Для тех, кого не выбросили.
Ночью не спала. Смотрела в окно. За окном начинался снег. Первый в этом году. Людмила подумала, что надо будет купить Вике новые валенки. Старые малы. Всё растёт. Всё меняется.
А Зоя там, в земле. Одна.
Людмила закрыла глаза. Не знала, что чувствует. Вину. Облегчение. Жалость. Злость. Всё вместе. Невозможно разделить.
Уснула под утро. Снилась Зоя. Молодая, красивая. Держала на руках маленького Андрея. Улыбалась. Потом старая, потерянная, сидит в доме престарелых. Смотрит в одну точку. Потом ничего.
Утром встала. Галина Петровна готовила завтрак. Напевала свою песню. Вика собиралась в школу. Андрей пил кофе.
Людмила села за стол. Посмотрела на них. Подумала — живём. Дальше. Как можем.
Вика уснула вечером у бабушки на коленях. Галина Петровна гладила её по волосам — медленно, как будто боялась разбудить. Людмила смотрела на них. За окном шёл снег.
