— А знаешь как сильно я порвалась, пока тебя рожала? А ты… в благодарность… — начинала задыхаться Надежда Ивановна и обмахивала себя ладошкой. — Ах, Саша, Саша, ты убиваешь меня!
— Господи, мама, только не начинай опять… — закатывал глаза сын, — я всё помню, ты говорила сто раз. Я всего лишь хотел…
— А рожала я тебя пятнадцать часов! — перебивала она его в запале. — Пятнадцать, Саша! Ты даже представить не можешь какие это были страдания. А акушерка мне попалась чистый изувер — грубая, бесчувственная, она унижала меня… Ах! И вот благодарность — ты собрался бросить мать! Хочешь оставить меня одну!
Заняв упрямую позу, скрестив руки и надувшись, Надежда Ивановна истово втягивала ноздрями воздух и отворачивалась от сына.
— Мама, я всего лишь хочу познакомить тебя с девушкой, она очень хорошая и точно тебе понравится. Я хочу создать с ней семью, мама, я не собираюсь тебя бросать. Ты всегда будешь главной женщиной моей жизни. Ну хватит, мамуль…
Надежда Ивановна, начав оттаивать, притворно шмыгнула носом. Сын обнял её сзади за плечи. Женщина прильнула к нему.
— Я ведь всё для тебя, Сашенька, всю жизнь для тебя. Работала как лошадь, ночей не спала, чтобы ты вырос в достатке, чтобы всё у тебя было…
— Знаю, знаю.
— И я не переживу, если ты променяешь меня на другую, если отдалишься. Я знаю женщин! Эта девочка пока что хорошая, но ты сам не заметишь, как она встанет между нами, оградит общение, вытолкнет меня… Знаешь ведь, что ночная кукушка…
— Этого никогда не будет, мама. Я всегда буду рядом с тобой.
— Обещаешь?
— Клянусь.
Улыбнувшись просветлённо, Надежда Ивановна утёрла скупые слезинки:
— Ну тогда ладно! Знакомь!
Двадцать пять лет назад, когда стеклянные двери лифта бесшумно разъехались, открывая порог в ее тщательно выстроенный мир бизнеса, не её личный, но всё же она здесь начальница, ещё относительно молодая Надежда Ивановна вдруг отчётливо поняла чего именно ей не хватает в жизни. В тот момент Надежда остановилась, а затем позволила себе редкую слабость — облокотиться на перила перед лестницей и сбросить туфли на каблуках-шпильках. Её взгляду открывался типичный офис, поделённый на секции ширмами. Сотрудники копошились и гудели — каждый в своей ячейке улья. Она взирала на их макушки и думала, думала… Сегодня ей исполнялось тридцать пять. Возраст, когда карьера выстроена, квартира куплена, а в гардеробе висят вещи, от которых захватывает дух даже у манекенщиц. И все же внутри зияла пустота, которую не могли заполнить ни поездки на открывшиеся для русского человека заграничные курорты, ни дорогие ужины в одиночестве.
— Да… Пожалуй, пора… Уже возраст.
Надев туфли обратно, она закрылась в своём кабинете, предварительно бросив секретарше:
— До девяти тридцати никого не принимаю.
Она налила себе из термоса кофе, подошла к панорамному окну и смотрела на утренний город, шумный и суетливый. Идея, которая вынашивалась и лелеялась в подсознании уже давно, но ранее задвигалась на будущее, наконец оформилась в четкий, бескомпромиссный план.
«Я рожу для себя. И только для себя. Мне уже пора. Всё-таки тридцать пять… Потом может быть поздно».
Из-за жёсткого и бескомпромиссного характера ни с одним мужчиной Надежда Ивановна ужиться не могла. Мужчины казались ей лишними хлопотами, слишком многого они хотят от женщин. Нет, нет… никаких мужей. Исключено. Она найдёт достойного кандидата в отцы и родит для себя.
Подходящий субъект нашелся быстро. Их случайная встреча на вернисаже, ее намеренно сдержанный, но заинтересованный взгляд, его немедленный ответный интерес — все было частью хореографии, где Надежда была безупречным режиссером.
Их свидания были стремительными и яркими. Она позволяла себе быть страстной, увлеченной, почти влюбленной — ровно настолько, чтобы он поверил.
— Надя, ты какая-то непостижимая, — как-то раз сказал он, заплетая ее волосы в свои пальцы. — Как будто ты вот здесь, со мной, и в то же время где-то далеко. Чего ты хочешь?
Она улыбнулась загадочной улыбкой, которую тренировала в зеркале.
— Я получаю то, что хочу, Антон. Всегда.
Через два месяца тест на беременность показал две заветные полоски. Триумф был сладок, как дорогой десерт. В тот же вечер она отправила ему смс, тщательно выверенное и безжалостное: «Антон, спасибо за прекрасные моменты. Это было чудесно, но наш роман завершен. Прошу, не пытайся меня найти. Я счастлива и желаю того же тебе». Затем его номер был заблокирован.
Мать Надежды, узнав, что дочка беременна, сказала:
— Молись, чтобы у тебя родилась девочка. Как говорила моя бабка, так и я скажу: с девочками проще. Девочки к матке привязаны, они, считай, всю жизнь с тобой рядом, даже если замуж выходят. А сын… Сын найдет себе жену, и все, поминай, как звали. О матери позабудет. Недаром говорят, что ночная кукушка дневную перекукует. И этой ночной станет жена.
— Да мне и самой хотелось бы дочку. Мальчики… Я их не понимаю, они мне чужды. А дочка, тут ты права, никогда мать не предаст.
Но родила она, к сожалению, мальчика. Когда Наде, замученной родами, только сообщили об этом, первым чувством было разочарование. Но вот противная, грубая акушерка положила теплый, влажный комочек ей на грудь, и Надя, взглянув на эту сморщенную мордашку, ощутила прилив невыразимого восторга. Этот ребёнок был идеален и он принадлежал ей! А то, что мальчик… существует ведь воспитание. И Надежда воспитает его под себя.
— Саша, Сашенька, мальчик мой… — прошептала ему Надежда. Это имя она придумала, когда ещё только забеременела. Кто бы ни родился — мальчик, девочка, — это будет Саша. Завоеватель. Победитель. Как Македонский.
План свершился. Все было идеально.
Теперь ее мир был сосредоточен вокруг белоснежной кроватки в форме ракушки. Она могла часами сидеть рядом, любуясь им. Его идеальными пальчиками, ямочками на щеках, двумя смешными завитками на макушке.
Чувствуя тепло и безграничное доверие этого маленького родного комочка, Надежде не хотелось думать о том, что это счастье кто-нибудь может у неё отнять. Все тревоги и предостережения казались ей сейчас такими чужими и ненужными.
Она просто решила безраздельно отдаться счастью материнства, ловить каждый миг, каждую улыбку своего Сашеньки. Она верила, что сумеет воспитать его правильно, вложив в него главное — понимание, что мать является самым важным и близким человеком в его жизни.
Мысли о том, что когда-нибудь появится другая женщина, Надежда отбросила подальше. Это вопрос далекого будущего, и решать его предстояло уже тогда, с позиции мудрости и опыта. Она утешала себя простой и неоспоримой, на ее взгляд, истиной: мать у человека всего одна, ее не заменить. А жены… жены могут быть разными.
— Никто не перекукует мою радость, — тихо напевала она, осторожно проводя пальцем по его бархатистой щеке. — Правда, мой мальчик? Мы с тобой навсегда. Никто и никогда не встанет между нами.
Младенец во сне пошевелил губками, и ей показалось, что это не просто рефлекс, а обещание. Согласие.
До двух лет Надежда растила ребёнка сама — сбережения позволяли. Как и на работе, здесь она также проявила перфекционизм во всём — поддерживала идеальную чистоту, научилась прекрасно готовить, занималась развитием сына., А потом в их доме появилась няня с безупречными рекомендациями.
Простую мысль о том, что женщин вокруг много, а мать одна, Надежда старательно вкладывала в голову сына с самых малых лет. Она не уставала напоминать ему о том, какую цену заплатила за его появление на свет.
— Сашенька, ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, — говорила она, ласково поправляя ему волосы, пока он смотрел мультики. — Роды были такими тяжелыми… Я порвалась, мучилась больше пятнадцати часов. Акушерка попалась ужасно грубая, все кричала. И токсикоз… О, это был кошмар. Я почти шесть килограммов потеряла, чуть не умерла с голоду, но ради тебя все терпела.
Саша слушал, широко раскрыв глаза, и чувствовал неясную, но гнетущую вину за те страдания, которых он даже не помнил.
Позже к этому добавился новый мотив.
— Я работаю только ради тебя, сынок, — вздыхала Надежда, возвращаясь поздно вечером с работы. — Деньги зарабатываю, здоровье свое гроблю, лишь бы у тебя все было. Лишь бы ты ни в чем не нуждался.
А было у Саши действительно все, что нужно и даже больше. Сперва — самые лучшие игрушки, новые приставки, модная одежда от известных брендов, пока другие дети донашивали старье. Потом он поступил в престижный ВУЗ на комфортное платное отделение. Учебу, разумеется, оплатила мать. Саша пытался устроиться на подработку, чувствуя, что уже взрослый, но Надежда решительно отговорила его.
— Ты на учебе сосредотачивайся, не распыляйся! — убеждала она. — А я уж как-нибудь заплачу. Да, тяжело. Да, сил уже почти не осталось, и здоровье не то… Но ради тебя, ради единственного своего сына, я на все готова.
Саша послушно кивал, чувствуя, как тяжелый груз материнской жертвенности ложится ему на плечи. Он отказывался от своих попыток стать самостоятельным, чтобы не расстраивать мать.
Надежда гордилась сыном. Высокий, широкие плечи, с открытой улыбкой — внешностью он пошел в того самого, выбранного когда-то отца. Да и мозги что надо. Но Надежда с некоторой тревогой замечала, что сын ее был немного стеснительным, нерешительным. Словно боялся настоять на своем, отстоять свою точку зрения. В студенческих спорах он всегда уступал другим, заранее отказывался от борьбы с более напористыми конкурентами за лучшие проекты или места на стажировке. Ему проще было отступить, чем вступить в конфликт.
И где-то в глубине души Надежда невольно ловила себя на мысли, что эта самая его мягкость и неконфликтность — целиком и полностью ее рук дело. Она лелеяла в нем мысль, что главное — это она, их маленький мирок, их спокойствие. А все внешние битвы — суета, на которую не стоит тратить силы. Но разве она не права? Разве то, что между ними — не главное?
— Слишком ты у меня нежный, Сашенька, — грустно качала головой Надежда Ивановна, поправляя на нем воротник рубашки. — Сердце у тебя слишком широко открыто. Боюсь, мир этим воспользуется. Ведь кроме меня, твоей матери, никто по-настоящему тебя не примет, не полюбит. А я… я ведь не вечна.
— Ладно тебе, мама, — Саша льнул к матери, и его голос звучал мягко и утешительно. — Говорить такое… Ты у меня вечная. Смотри, вся в делах, вся в заботах, сил у тебя хоть отбавляй. Я тебя очень люблю, ты это знаешь. Больше никого и никогда так любить не буду.
Прошли годы. Сашенька получил диплом, нашел неплохое место. Жизнь, казалось, текла по накатанной колее. Но однажды, вернувшись с работы, он был другим. От Надежды не ускользнул странный блеск его глаз.
— Мам, садись, пожалуйста. Мне нужно тебе кое-что сказать, — его голос прозвучал непривычно серьезно. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я познакомился с девушкой. Точнее, мы давно друг друга знаем, иногда пересекаемся по работе. Её зовут Вика. И… я хочу создать с ней семью.
Словно время остановилось. Фарфоровая чашка с недопитым чаем выпала из внезапно онемевших пальцев Надежды Ивановны. Громкий хлопок, звон осколков. Коричневая лужа медленно растекалась по бежевому ковру, впитываясь в ворс, оставляя уродливое, рваное пятно. Но она не видела ни осколков, ни пятна. Она смотрела на сына, и в её глазах читался не просто испуг, а настоящий ужас. Только усевшись, она вскочила, словно в неё воткнули иглу.
— Какая девушка? Ты что, Саша!
— Вика, — повторил сын, — я пригласил её к нам в субботу, чтобы познакомить с тобой.
Надежда Ивановна сперва принялась вопить, что никаких девушек ей здесь не надо, затем очень быстро переключилась на главное оружие — трудные роды, бессонные ночи и жертвы во имя Саши, которым нет числа. Но, как мы уже знаем, Саше удалось убедить мать, что она для него всегда будет самой главной женщиной и ничто не способно изменить этот факт. Надежда Ивановна дала добро на знакомство.
В субботу на пороге их квартиры появилась девушка по имени Вика. Худенькая, высокая, с большими ясными глазами цвета незабудки, она робко жала тонкие плечи и испуганно смотрела на потенциальную свекровь. Всеми силами она старалась понравиться Надежде Ивановне. Даже принесла аккуратную коробочку с её любимыми пирожными.
«Саша подсказал», — безошибочно определила про себя Надежда Ивановна, принимая подношение с вежливой, ледяной улыбкой.
Когда Вика, наконец, ушла, а Саша вернулся домой, после того, как проводил её, он застал мать за мытьем чашки, из которой пила гостья. Его лицо светилось надеждой.
— Ну как? Она тебе понравилась? — выпалил он, с трудом сдерживая восторг.
Надежда Ивановна не поворачивалась, тщательно вытирая посуду. Она медленно пожала плечами, демонстрируя полное отсутствие энтузиазма.
— Ничего не могу сказать. Поживем — увидим… Рано еще судить. Девушка как девушка.
Молодые поженились и сняли небольшую, уютную квартиру. Конечно же, неподалеку от дома, где жила Надежда Ивановна. Она настояла на этом, аргументировав тем, что сын будет всегда рядом, если ей станет плохо.
Женщина чувствовала своим священным материнским долгом регулярно навещать молодоженов. Саша, как и полагается хорошему сыну, дал ей запасные ключи от квартиры. Для Надежды это был не просто железный ключик, это был символ. Знак высшего доверия. Триумф.
«Значит, доверяет. Значит, правильно воспитала. Я все еще главная в его жизни», — мысленно констатировала она с удовлетворением.
И, разумеется, этот ключ означал, что приходить можно было в любое время. Без предупреждения. Ведь это же ее сын. Ее квартира. Ее жизнь.
Она пользовалась этим правом часто. Ранним утром, чтобы проверить, хорошо ли они позавтракали, прикрываясь невинным предлогом:
— Котлет получилось слишком много. Решила вам занести.
Среди дня, чтобы оставить на столе пачку витаминов для Саши. Поздним вечером, чтобы «просто заглянуть на минутку» и застать Вику за раскладыванием пасьянса или просмотром сериала, пока ее муж «надрывается» на работе.
Каждый такой визит Надежда Ивановна сопровождала негромкими, но отчетливыми комментариями.
— У вас пыль на телевизоре, Вика. Саша аллергик, ты должна следить.
— Опять суши на ужин? Это же холодная еда, желудок сажать. Надо горячее готовить, мужчине силы нужны. Так недалеко и до гастрита.
Содержимое холодильника тоже не радовало Надежду Ивановну: сардельки, пельмени, покупные салаты…
— А почему ты сама не готовишь?
— Потому что работаю и устаю, мне легче купить. Чем плоха готовая еда? По сути это то же самое, что приготовлено дома, только время экономит. Мы можем себе это позволить.
Надежду Ивановну такой ответ не устраивал и она по мере возможностей заполняла холодильник сына домашней едой. Попутно она не забывала жаловаться, что очень, очень устала быть ответственной за два дома, ведь Вика мало того что не готовила, она и на уборку смотрела сквозь пальцы.
И каждый раз, провожая мать до лифта, Саша терпеливо выслушивал: «Она у тебя очень несобранная, сынок, и слабая. Если бы не я, то как бы вы жили? У неё никакой жалости ко мне, что я вынуждена… кажется, она даже недовольна! Я уж не говорю про спасибо…».
— Спасибо, мам, — пытался успокоить мать сын, — вот видишь — сказали. Ты, пожалуйста, не перенапрягайся, мы взрослые люди, выживем.
— А здоровье? С такой женой тебе гастрит светит и астма! Ах, Саша, Сашенька, никто не будет любить тебя так, как я.
***
— Надежда Ивановна?! — растерянно прозвучал голос в прихожей. Вика, сняв туфли, остановилась, аблюдая, как ее свекровь с завидным рвением вытирает пыль с книжной полки. — Что вы здесь делаете?
— А, Викуша, вернулась? — Надежда Ивановна даже не обернулась, продолжая свое дело. — Да вот, помогаю вам. У Сашеньки после работы сил не остается, а тут пыль. Он аллергик, ты не забывай. Я и котлетки тебе с сыночком оставила в холодильнике, разогрейте.
Вика глубоко вдохнула, понимая, что раздражение вот-вот вырвется наружу бурлящим потом. Достала её уже эта свекруха!
— Надежда Ивановна, я вас очень прошу… Больше так не делайте. Не приходите без предупреждения и не убирайтесь здесь.
Свекровь наконец оторвалась от полки, уставившись на невестку округлившимися от непонимания глазами.
— Я что, плохого хочу? Я стараюсь для сына! Хочу помочь, раз уж у тебя, милая, времени вечно не хватает!
— Решать, что и когда делать в моем доме, буду я! — голос Вики дрогнул, но она продолжила твёрдо, стараясь не срываться на скандал. — Мне неприятно, когда чужой человек перекладывает мои вещи, ходит по квартире, пока меня нет! Это мое личное пространство!
Слово «чужой» повисло в воздухе, как пощечина. Надежда Ивановна побледнела и стала хватать ртом воздух.
— Я… чужой человек? — она выдохнула, и в ее голосе послышался ужас. — Может, еще и для моегосына я здесь чужая?! А? Не это ли ты ему внушаешь, пока меня нет, моя ночная кукушка?! Всё ему поешь о том, какая я чужая и навязчивая?!
Мысль о предательстве, о том, что ее собственный сын мог обсуждать её с женой и так о ней думать, обрушилась на нее с невыносимой тяжестью. Она почти физически ощутила, как теряет его, как рушится весь смысл ее жизни.
— Вот оно как… — прошептала она, и вдруг ее ноги подкосились. Она рухнула на диван и закрыла лицо руками. Громкие, надрывные рыдания потрясли ее тело. — Я всё для него… Всю жизнь… А теперь чужая…
— Надежда Ивановна, простите! Я не это имела в виду! — испуганно вскрикнула Вика, садясь рядом и пытаясь обнять ее. — Я не со зла! Просто давайте договоримся… Я же не хотела вас обидеть!
Но свекровь была непреклонна. Она оттолкнула руку невестки и продолжала рыдать, утонув в пучине своего горя и неподдельного отчаяния.
— Оставь меня! Мне уже ничего не нужно… он мой смысл…
Именно в таком состоянии — с заплаканным, искаженным страданием лицом, — Саша и застал свою мать, едва переступив порог. Увидев сына, Надежда Ивановна с новыми силами зарыдала, оттолкнула Вику и, спотыкаясь, бросилась к нему, ухватившись за его пиджак, как утопающий за соломинку.
— Сашенька, родной мой… — лепетала она, всхлипывая и теряя слова. — Я же только хотела как лучше… для вас… для тебя… Помочь… А тут… Вика… Вика говорит… что я чужая… здесь… что я не имею права…
Саша осторожно обнял мать, а его взгляд, холодный и тяжелый, упал на бледную, растерянную жену.
— Что произошло, Вика? — спросил он ровным, без эмоций голосом. — Чем ты могла так обидеть мою маму?
— Саш, я… я ничего особенного! — испуганно заговорила Вика, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я просто вежливо попросила Надежду Ивановну не приходить без предупреждения и не хозяйничать здесь, пока нас нет. Это же нормально? Это наш дом…
Но Саша уже не слушал. Он смотрел на мать, которая снова забилась в истерике при этих словах. Он видел не просьбу о личных границах, а нанесенную его матери, его опоре, рану.
— Хорошо, мама, всё хорошо, — ласково, но твердо проговорил он, гладя ее по спине. — Успокойся. Я тебя отведу домой. Ты мне всё по дороге расскажешь. Спокойно, без нервов.
Холодный, ничего не выражающий взгляд, которым он одарил Вику, сказал ей всё. Он выбрал. Он уже принял решение.
Спрятавшись ото всех в своем уютном, знакомом до последней пылинки гнездышке, мать и сын вели долгую, доверительную беседу. Надежда Ивановна, всхлипывая, рассказывала свою версию, где она — жертва черной неблагодарности, а Вика — жестокая захватчица, отнимающая у нее сына.
Саша слушал. Кивал. Утешал.
Ночью домой он не вернулся. На отчаянные звонки и смс Вики не ответил. Словно растворился.
А на следующий день, была снова суббота, он пришел. Лицо его было каменным. Он не смотрел жене в глаза.
— Вика, нам нужно поговорить, — он произнес это тихо, но с ледяной окончательностью. — Не понимаю как ты могла себе себе позволить такое поведение. Мать мне всю жизнь отдала, столько для меня сделала, а ты… Я съезжаю к ней, а с тобой развожусь.
Он прошел в комнату и стал молча, методично складывать свои вещи в спортивную сумку.
Вика стояла на пороге, не в силах вымолвить слово. Она смотрела, как рушится ее молодая семья, сметенная ураганом материнской ревности и сыновьей слепой преданности. А он, не оборачиваясь, вышел из квартиры, которую она считала их общим домом. Захлопнувшаяся дверь прозвучала как приговор.
Прошло несколько лет, и жизнь Надежды Ивановны снова омрачилась — сын опять надумал жениться. Благодаря стараниям мамочки, новый брак продержался недолго, всего около года, но за это время у Сашеньки успел родиться ребенок.
— Представляешь, какая гадина? — жаловалась Надежда Ивановна малознакомой соседке по лавочке у подъезда. Близких и задушевных подруг у нее не было, а выговориться было необходимо. — Не дает развод моему Сашеньке! Закон такой дурацкий нашли: если ребенку нет года, то только по обоюдному согласию! Она надеется, что Саша одумается и выберет её, а не меня! А сама тут же на алименты подала… Ну гадина же! Как будто мы и так не помогали с ребенком!
Соседка, женщина немолодая и видавшая виды, с любопытством наклонилась.
— А по какой, собственно, причине-то разбежались? Молодая семья ведь совсем…
Надежда Ивановна оживилась, в ее глазах вспыхнул праведный огонек.
— Да причины-то все те же! Опять попалась невестка не хозяйственная. Готовила, правда, но так, что есть невозможно — сухое да пересоленное. Я ведь искренне пыталась помочь, научить, рецепты свои проверенные давала! Но где там! Если первая хоть под маской ангела ходила какое-то время, то эта — ну, прямо фурия! Орала, дверь передо мной хлопала, требовала, чтобы я убиралась прочь из их квартиры! Ну, Сашенька мой, конечно, такого отношения к матери стерпеть не мог. Он человек мягкий, но семья для него — святое. Сказал ей сразу: «Пока ты не извинишься перед мамой и не научишься уважению, меня здесь нет». И вернулся ко мне.
Сказав это, Надежда Ивановна очень мило улыбнулась, поправила шейный платок. И в этой улыбке, в блеске ее глаз скользило явное, ничем не прикрытое торжество. Она снова победила. Она снова была главной женщиной в жизни своего сына. А все остальные — лишь временные помехи на ее пути. И пусть запомнят все кукушки на будущее: никому из них не будет позволено перекуковать её материнское счастье. Даже не суйтесь!
