Каждый раз, когда вижу на улице семью, где родители смеются вместе с ребенком, меня накрывает зависть.
Когда-то и у нас в семье так было. А потом между отцом и матерью словно кошка пробежала: они превратили свою жизнь, а заодно и мою в сущий ад. До сих пор виню их за то, что они не развелись. Что не сделали единственный правильный шаг, когда поняли, что ненавидят друг друга.
***
Я плохо помню, когда именно это началось.
Наш дом, всегда теплый, веселый и уютный постепенно превратился в холодный, мрачный и совершенно чужой.
Мама перестала улыбаться, без конца готовила одно и то же и почти все время молчала. Ее не интересовало, что со мной происходит, о чем я думаю, почему плачу по ночам. Не помню ни одного случая, чтобы мы сидели когда-нибудь обнявшись и разговаривали по душам.
Отец и вовсе приходил и уходил, когда я спала. В минуты, когда мы все-таки сталкивались в квартире, он приветливо улыбался, гладил меня по голове, подмигивал, иногда бросал что-то ласковое, типа:
– Привет, принцесса! Какая же ты у меня красавица!
Мелочь, конечно. Но эта мелочь давала основание думать, что папа меня любит.
Хоть немножко. И хотя бы он…
***
В пятнадцать лет я уже четко понимала: родители друг друга не любят. Наш дом – никакая не крепость. Это – поле боя.
Отец изменял маме и не скрывал этого. Мне даже казалось, что он получал удовольствие от того, что жена знает об этом и так страдает. Запах чужих духов на его одежде, звонки, на которые он уходил отвечать в другую комнату, его усмешка, когда мама молча ставила перед ним ужин…
Даже я чувствовала себя неуютно среди всего этого. Что же говорить о маме?
Ее тихие слезы по ночам, побледневшее, осунувшееся лицо, пустые глаза кричали о том, как она несчастна.
А отец, видя ее мучения, ухмылялся. Приходил домой счастливый и довольный. И обязательно устраивал скандал на пустом месте, чтобы довести маму до белого каления. А потом делал удивленное, обиженное лицо, словно оправдывался:
– Видите, я не виноват. Это все она…
Удивительно, но в этом аду он по-прежнему любил меня. Называл «моя девочка», приносил шоколадки, спрашивал про школу, про оценки.
И я, глупенькая, цеплялась за это, как за спасательный круг, чтобы не утонуть в море их ненависти.
А потом случилась та самая ссора.
***
Отец вернулся домой поздно, пьяный и в отличном настроении. Увидев меня за столом, подошел, обнял за плечи.
– Ну, принцесса, как дела?
– Нормально, – буркнула я, не отрываясь от книги.
– А у меня просто замечательно! – воскликнул он и рассмеялся.
И тут мама, которая стояла к нам спиной, не выдержала. Она развернулась и, глядя отцу прямо в глаза, спокойно, безразличным тоном, произнесла, чеканя каждое слово:
– Почему ты спрашиваешь, как у нее дела? Ведь она – не твоя дочь. Давно пора было догадаться.
Папа остолбенел. Медленно убрал руку с моего плеча. Пристально посмотрел на меня, и я увидела, как гаснет свет в его глазах… Затем он перевел взгляд на мать. Она в испуге отшатнулась, словно ожидала удара, но ничего такого не произошло.
Отец не сказал ни слова. Просто вышел.
С того дня я стала для него чужой, а наша квартира превратилась в коммуналку. Мы жили как соседи. Мама потом клялась, что погорячилась, что хотела сделать отцу больно, что я, конечно, его дочь. Но было поздно. Стена, которая выросла между нами, была железобетонной.
Отец больше никогда не обнял меня, не спросил как дела. Я перестала для него существовать.
***
После школы я сбежала. Поступила в институт в другом городе, приезжала домой только на самые короткие каникулы, чтобы не видеть мертвые глаза своих родителей.
И замуж вышла очень быстро.
Чтобы подальше…
Чтобы не возвращаться.
На моей свадьбе отца не было. Мама приехала, сидела в углу. Забитая и несчастная, как всегда.
За все последующие годы мы так и не стали с ней близки.
***
Хотя сейчас, когда у меня уже есть своя семья, дети и даже внуки, я отчасти ее понимаю: страдание стало нормой ее жизни.
Оно ее устраивало! Возможно, это даже был формат ее радости. Страдаю – значит, живу! Иначе как объяснить ее терпение? Любовью? Нет! Нет! И нет! Когда люди любят, разве могут они так издеваться друг над другом?
И ладно – над собой! Я-то – что им сделала?! Ведь можно было просто развестись. Дать друг другу шанс жить нормально!
***
Отца я увидела через несколько лет на похоронах мамы.
Он сильно изменился. Ссутулился, лицо покрылось сеточкой морщин. В нем не осталось и тени той самоуверенности, которая наслаждалась чужой ревностью.
Теперь это был старый одинокий мужчина, которого я почти никогда не знала. После кладбища, когда все разъезжались, и я уже собиралась сесть в такси, отец подошел.
– Нам надо поговорить о том, как мы будем жить дальше, – хрипло проговорил он, отводя глаза.
– Мы будем жить так, как жили до этого, – ответила я, тоже не глядя на него. – Каждый сам по себе.
Он вздохнул:
– Мы с матерью много ошибок наделали. А теперь я хочу… чтобы была семья. Хочу видеть тебя, внуков.
– У меня есть семья, – отрезала я. – А ты до этого времени как-то же жил без меня и внуков. Что тебе мешает жить так и дальше?
Говорила, и четко отслеживала, что происходит внутри: все нормально. Нигде даже не екнуло…
Больше мы никогда не виделись.
***
Отца уже давно нет, а я так его и не простила. Люди говорят: «Прости, отец все-таки». Да. Но ведь он был еще и мужчиной. Он мог просто уйти из семьи и не отравлять нам с мамой жизнь.
Но он не ушел.
Он остался.
Чтобы наслаждаться.
Не только чужими женщинами, но и мамиными страданиями. Ее ревность была для него единственной пищей.
А я…
Я просто стала случайной жертвой их войны.
Жертвой…
И пронесла это через всю жизнь, думая, что со мной что-то не так и что это я во всем виновата…
Такое простить трудно. Забыть – невозможно.
Так что Царствия Небесного я ему не желаю. И земли – пухом. Разве что – стекловатой…
Неправильно? Может быть. Зато честно.
