Знаете это чувство, когда всё в жизни вдруг складывается в идеальную, почти сияющую мозаику? Когда встречаешь человека, и кажется, будто кто-то свыше наконец-то услышал все твои глупые, заветные желания и прислал их в упаковке с прекрасной улыбкой и умными глазами? Такой эйфорией меня, Александру, накрыло после знакомства с Марком. И длилась она ровно до того самого вечера, пятницы, когда я стояла босиком на холодном кафеле его ванной комнаты, и мир вокруг, такой идеальный ещё пять минут назад, рассыпался на осколки, каждый из которых больно резал кожу страхом.
Но начать стоит с начала, с той самой искры, которая впоследствии показалась не началом романа, а фитилём, подожжённым рядом с пороховой бочкой.
Это случилось в книжном магазине «Подсолнух» на тихой улице в центре города. Я искала новую книгу в подарок подруге, застряв в разделе современной прозы, томясь от избытка имён и глянцевых обложек. И вот моя рука потянулась к очередному творению, которое хвалили все критики, а в тот же момент с другой стороны к той же книге протянулась рука мужская. Длинные пальцы, ухоженные, но без следов маникюра, с тонкой линией шрама на костяшке указательного пальца.
— Опа, — раздался спокойный, бархатный голос. — Кажется, у нас совпали литературные вкусы. Или, может, сомнения?
Я подняла глаза. Передо мной стоял Он. Лет тридцати пяти, в тёмно-сером свитере, джинсах, волосы тёмно-каштановые, чуть волнистые, откинутые со лба. Не модель с обложки, нет. Но в его лице, в спокойном, изучающем взгляде серых глаз было что-то… надёжное. Умное. Взгляд взрослого, состоявшегося человека, который знает себе цену и не играет в игры.
— Сомнения, — честно ответила я, опуская руку. — Все её хвалят, а я читаю аннотацию и не могу понять — почему?
Он рассмеялся. Звук был тёплым, искренним.
— Именно! — воскликнул он. — Такое чувство, что все договорились. «Глубокий психологизм», «пронзительное высказывание»… А по-моему, просто графомания в дорогой обложке. Марк, кстати.
— Александра. Но можно просто Сандра.
Мы проговорили прямо у стеллажа минут сорок. О книгах, о кино, о музыке. Он цитировал Бродского, я парировала Цветаевой. Он шутил тонко и умно, не скатываясь в пошлость. Не было ни намёков на «девушка, а давай…», ни попыток взять телефон нахрапом. В конце он просто улыбнулся и сказал: «Знаете, Сандра, я редко встречаю людей, с которыми можно говорить о Пастернаке, не боясь увидеть в их глазах стеклянный туман скуки. Если вы не против, я бы хотел продолжить этот разговор. Например, за чашкой кофе. Но только если вы действительно хотите».
Это было настолько идеально, что, оставшись одна, я даже ущипнула себя. Мне тридцать два, за плечами пара серьёзных, но не сложившихся отношений, работа арт-менеджером в небольшой галерее и здоровый, как мне казалось, скептицизм по отношению к «случайностям судьбы». Но Марк… Марк казался тем самым исключением, которое подтверждает правило.
Первое свидание было прогулкой по вечерней набережной. Он принёс термос с глинтвейном и два бумажных стаканчика. Мы говорили о путешествиях, и выяснилось, что оба обожаем старые, полузаброшенные усадьбы, а не раскрученные курорты. Он внимательно слушал мои истории о художниках, чьи работы я выставляла, задавал точные, проницательные вопросы. Когда он проводил меня до дома, поцелуя не последовало. Было только крепкое, тёплое рукопожатие и слова: «Это был прекрасный вечер, Сандра. Позвольте мне повторить?»
Второе свидание — посещение той самой усадьбы за городом, о которой я мечтала. Он сам предложил маршрут, причём оказалось, что он знает о месте даже больше меня — рассказал историю владельцев, показал скрытый от глаз герб на фронтоне. Он водил машину аккуратно, уверенно, по дороге включил мою любимую группу, о которой упомянула вскользь на набережной. Всё это было немного… настораживающе. Слишком гладко. Но я списывала это на редкую удачу, на наконец-то свалившееся на меня везение. «Вот он, взрослый, адекватный мужчина», — думала я, сдерживая дурацкую улыбку.
А потом было третье свидание. Приглашение на ужин. «Я давно не готовил для кого-то, кроме себя, — сказал он по телефону, и в его голосе слышалась лёгкая, милая неуверенность. — Если вы не боитесь эксперимента, сделаю пасту с трюфелями. И открою бутылку хорошего красного. Просто посидим, поболтаем».
Я согласилась, охваченная предвкушением. Надела своё лучшее платье — тёмно-синее, шёлковое, делающее акцент на глазах. Тщательно выбирала духи. Сердце билось чаще от приятного волнения.
Его квартира располагалась в элитном, но не пафосном доме в историческом центре. Когда я вошла, первое, что поразило меня, — это тишина и… безупречный порядок. Я ожидала увидеть типичное «логово холостяка»: разбросанные журналы, пару чашек на столе, может быть, гитару в углу. Но здесь всё было иначе. Просторная гостиная в стиле сканди-минимализма: светлый паркет, диван угольного цвета, низкий стол из светлого дерева, пара абстрактных чёрно-белых фотографий в тонких рамках на стенах. Ни пылинки. Ни одного лишнего предмета. Всё стояло на своих местах с такой геометрической точностью, что казалось, будто я попала в show-room дорогого мебельного магазина, а не в жилое пространство.
— Простите за стерильность, — улыбнулся Марк, помогая снять пальто. — Привычка. Архитектурный перфекционизм, наверное, просочился в быт. Чай на стройке нужно класть ровно, и дома тоже.
Шутка показалась милой, снимающей напряжение. В воздухе витал лёгкий аромат пачули и свежесваренного кофе. На кухонном острове уже были расставлены бокалы, свечи в высоких подсвечниках. Из колонок тихо, ненавязчиво лилась фортепианная музыка, которую я не могла назвать, но которая была приятна слуху.
Марк выглядел невероятно привлекательно. Простая тёмная водолазка, брюки. Он двигался по квартире легко, уверенно, точно знал, где что лежит. Ужин готовил при мне, и это был гипнотический спектакль. Каждое движение было выверенным, экономичным. Он не суетился, не разбрызгивал масло, не ругался на пригоревший соус. Всё получалось с первого раза, идеально.
— Вы волшебник, — не удержалась я, наблюдая, как он одной рукой помешивает соус, а другой солит воду для пасты.
— Нет, — он обернулся, и его глаза в свете кухонной люстры казались тёплыми и добрыми. — Просто люблю, когда всё под контролем. Хаос меня раздражает. И в проектах, и в жизни.
За столом он был внимательным, даже трепетным собеседником. Расспрашивал о моей работе, о родителях, которые жили в другом городе, о моей любви к старым серебряным украшениям. Я упомянула, что коллекционирую винтажные броши. Он слушал, подпирая голову рукой, и казалось, что нет для него в этот вечер ничего важнее, чем мои слова. Он подливал вино, вовремя и к месту шутил, его комплименты были небанальными: не «ты красивая», а «у тебя очень выразительные глаза, когда ты рассказываешь о картинах, они прямо горят».
Я расслабилась. Вино согревало, атмосфера была волшебной. В голове пронеслась мысль: «Вот он. Тот самый. Нормальный, умный, красивый, состоявшийся. Неужели бывает?» Я начала позволять себе мечтать. Может, это и есть оно? Настоящее?
После второго бокала вина мне понадобилось выйти. Марк кивнул в сторону коридора: «Вторая дверь справа. Полотенца в шкафчике, бери любое».
Ванная комната была продолжением стиля всей квартиры. Безупречно чистая, сверкающая хромом и белым кафелем. На полочке у зеркала стояла одна-единственная мужская туалетная вода, зубная щётка в стакане, бритва. Всё расставлено строго симметрично. Даже коврик перед раковиной лежал так ровно, что, казалось, его только что положили по линейке. Я улыбнулась его перфекционизму, помыла руки, поправила макияж. Помада на месте, волосы в порядке. Всё супер.
Поворачиваясь за полотенцем, я неловко задела локтем дверцу навесного шкафчика над унитазом. Она была не заперта и с тихим щелчком приоткрылась. Я машинально потянулась, чтобы закрыть её, и мой взгляд скользнул внутрь. И замер.
Внутри, на полке, стоял прозрачный пластиковый контейнер для мелочей, такой, какие используют для шурупов или рукоделия. Он был разделён на несколько ячеек. И в нём, аккуратно разложенные, лежали всего три предмета.
В первой ячейке — ярко-розовая пластиковая зажигалка. Дешёвая, такая, что продаётся на кассах в супермаркетах. На ней был наклеен глуповатый рисунок — улыбающийся кот в очках. Девчачья вещица. Совершенно не вяжущаяся со стилем Марка.
Во второй ячейке — потрёпанный бумажный билет в кинотеатр. Я мельком разглядела дату — он был куплен почти два месяца назад. Название фильма — какая-то романтическая комедия. Опять же, не в его вкусе, как я его понимала.
А в третьей ячейке… У меня перехватило дыхание. Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной гонке, ударяя в виски. В третьей ячейке лежала серебряная серёжка. Маленькая, изящная, в виде птички с расправленными крыльями. Одна-единственная.
Это была моя серёжка. Точная копия той, что лежала дома в шкатулке. Нет, это была не копия. Это была она. Та самая. Я узнала её с первого взгляда. На левом крыле птички была крошечная, едва заметная вмятинка — я когда-то уронила её в раковину. Я потеряла эту серёжку почти три недели назад. Не в книжном, где мы «случайно» встретились. Не на набережной. Я потеряла её в раздевалке фитнес-клуба «Атлант», который находится в совершенно другом районе города! Я тогда устроила там настоящий погром, перерыла всю спортивную сумку, заглянула под все скамейки, чуть не расплакалась от досады. Это был подарок мамы на моё восемнадцатилетие. Вторая серёжка так и осталась дома, одинокой. Я в конце концов смирилась, решив, что она укатилась в слив или её кто-то унёс.
И теперь она лежала здесь. В пластиковом контейнере в ванной у Марка. Рядом с чьей-то розовой зажигалкой и чьим-то старым билетом.
Меня будто окатило ледяной водой. Адреналин ударил в кровь так резко, что в глазах потемнело. Мысли, обрывочные и страшные, пронеслись в голове со скоростью пулемётной очереди.
*Никакой случайной встречи в книжном не было.*
*Он нашёл серёжку. В спортзале. Или украл из сумки.*
*Он взял её как трофей.*
*Потом выследил меня. Узнал, где я бываю. Подстроил встречу.*
*Зажигалка. Билет. Это трофеи других девушек. Коллекция.*
*Идеальный порядок в квартире — не аккуратность. Это система. Контроль. Маньячный контроль.*
*Он знал про мои любимые места, музыку, книги… Он изучил меня. Досконально. Как объект. Ещё до того, как подошёл в магазине.*
От этой мысли по спине побежали мурашки, а во рту возник вкус меди и страха. Этот человек, такой спокойный, такой идеальный, за считанные секунды превратился в моём сознании в чудовище. В охотника. А я была его очередной дичью. Его внимательность была не интересом, а сбором информации. Его перфекционизм — не привычкой, а потребностью держать всё, включая людей, в заранее определённых рамках.
Мне стало физически плохо. Ноги стали ватными, в животе скрутило спазмом. Инстинкт самосохранения, древний и неумолимый, завопил внутри: «БЕГИ!»
Я осторожно, стараясь не издавать ни звука, прикрыла дверцу шкафчика. Звук щелчка показался мне оглушительно громким. Я вдохнула полной грудью, пытаясь взять себя в руки. Нужно было уходить. Сейчас. Но как? Спросить его? «Марк, а почему в твоей ванной лежит моя потерянная три недели назад серёжка?» Чтобы он понял, что я раскрыла его? Мы были одни в квартире. Дверь, наверняка, закрыта на замок. Нет, этот вариант не просто глупый, он смертельно опасный.
Нужно было выйти отсюда. Придумать причину. Сыграть. Я посмотрела на своё отражение в зеркале. Лицо было бледным, как полотно, глаза широко раскрыты от ужаса. Я ущипнула себя за щёку, пытаясь вызвать румянец, сделала несколько глубоких вдохов. «Успокойся, — приказала я себе мысленно. — Спокойно. Улыбнись. И вали».
Я натянула на лицо подобие улыбки, вышла в коридор и направилась на кухню. Марк стоял у плиты, нарезал петрушку длинным, тонким ножом. Лезвие блестело в свете люстры. Увидев его, я едва не вскрикнула. Этот нож в его руках выглядел теперь не как кухонный инструмент, а как оружие.
— Всё хорошо? — обернулся он. Его взгляд, обычно тёплый, теперь показался мне изучающим, цепким, как у хищника, который чует страх.
— Марк, слушай, блин… — я заставила свой голос звучать расстроенно, дрожащим. Внутри всё сжималось в комок. — Тут такое дело, просто кошмар.
— Что случилось? — он отложил нож и сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступила назад, в коридор.
— Мне только что соседка написала, — я лихорадочно сочиняла, глядя куда-то мимо него. — У меня дома трубу прорвало, я нижних соседей топлю. Надо срочно лететь, пока они аварийку не вызвали и дверь мне не вынесли вместе с косяком.
Ложь была глупой, нелепой, но в голове не было ничего другого. Марк нахмурился.
— Это серьёзно. Я отвезу тебя, — он уже снимал фартук. — Машина у подъезда, быстро доедем.
— Нет-нет-нет! — я почти выкрикнула, продолжая пятиться к прихожей, где висело моё пальто и стояли туфли. — Там в центре сейчас пробки страшные! Я на метро быстрее домчу! Ты не представляешь, эти бабушки снизу, они меня живьём съедят! Прости, ужин с меня в следующий раз! Я позвоню!
Я уже не смотрела на его лицо. Хватала сумку, накидывала пальто на плечи. Надевать туфли на каблуке в прихожей не было времени. Я схватила их в охапку и, не застегиваясь, выскочила в подъезд. Дверь захлопнулась за мной с тяжёлым, окончательным звуком. Я помню, как босиком, по холодному каменному полу, метнулась к лестнице, а не к лифту. Боялась, что он выйдет следом, что лифт задержится. Я сбегала вниз, перепрыгивая через ступеньки, спотыкаясь, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Страх придавал сил. Я вылетела на улицу, в прохладный вечерний воздух, и только тогда, за углом соседнего дома, прислонилась к холодной кирпичной стене и попыталась отдышаться.
Руки тряслись так, что я едва могла надеть туфли. Пальцы не слушались, шнурки казались хитрой головоломкой. Наконец обувь была надето. Я вытащила телефон, руки дрожали, я несколько раз промахивалась мимо иконки такси. Когда заказ был сделан, я заблокировала номер Марка. Потом полезла в мессенджеры и соцсети — везде, где он был, я ставила блокировку, удаляла из друзей. Каждое действие сопровождалось леденящим страхом: «А если он уже видит? А если он сейчас пытается позвонить?»
В такси я сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в окно, ожидая, что из-за угла появится его машина. Водитель пару раз пытался заговорить, но, увидев моё лицо, умолк. Дома я ворвалась в квартиру, захлопнула дверь, закрыла на все замки, в том числе на цепочку и дополнительный засов, который никогда не использовала. Оперлась спиной о дверь и медленно сползла на пол. Только тут меня накрыло. Дрожь стала такой сильной, что зубы выбивали дробь. Я просидела так, может, полчаса, пока паника не начала отступать, уступая место опустошению и холоду внутри.
Потом я поднялась, подошла к комоду, где в шкатулке лежали украшения. Открыла её. И там, на чёрном бархате, лежала одинокая серебряная птичка. Вторая. Я взяла её в руки. Она была холодной, реальной, тяжёлой. Неопровержимым доказательством того, что я не сошла с ума, не страдаю паранойей. Это была моя серёжка. А та, что у него, — её пропавшая половинка. Мой трофей.
В ту ночь я не спала. Каждый шорох за дверью заставлял меня вскакивать. Я боялась звонка в домофон, шагов на лестнице. Утром я позвонила подруге, всё рассказала. Она примчалась, выслушала с круглыми глазами и сказала то, что я уже сама думала: нужно в полицию. Но что я скажу? «Мужчина, с которым я ходила на свидания, хранит у себя мою потерянную серёжку»? Это звучало как бред ревнивой или невменяемой женщины. Улик-то нет. Я ничего не сфотографировала. Только мои слова против его.
Прошла неделя. Жизнь вроде бы вошла в привычное русло. Никаких звонков от Марка не было — блокировка сработала. Но я жила в состоянии постоянной, фоновой тревоги. Меняла маршруты, боялась идти вечером одна, вздрагивала от мужчин, хоть чуть-чуть похожих на него. Работа стала спасением. Я погрузилась в организацию новой выставки молодого, но очень талантливого скульптора, Артёма. Работа с глиной, металлом, его тихая, сосредоточенная энергия были целительны. Мы часто засиживались в мастерской допоздна, обсуждая концепцию. Артём был полной противоположностью Марку — немного рассеянный, в вечной глиняной пыли, с добрыми, немного грустными глазами. Он не пытался меня поразить, не подстраивался. Он просто был собой. И постепенно его спокойное присутствие начало лечить мой испуганный разум.
Как-то раз, за чашкой чая после долгого дня, я рассказала ему. Не всё, не про серёжку, а про встречу с человеком, который сначала казался идеальным, а потом напугал. Артём слушал молча, не перебивая.
— Инстинкты редко врут, — сказал он наконец. — Если почувствовала опасность — значит, она была. Не корите себя за побег. Вы поступили правильно.
Его слова стали тем якорем, который помог мне окончательно успокоиться. Я начала отпускать ситуацию. Жизнь медленно возвращала краски. А потом случилось то, чего я никак не могла ожидать.
На выставке Артёма, которая прошла с большим успехом, ко мне подошла незнакомая девушка. Лет двадцати пяти, стройная, с короткими рыжими волосами и умным, пронзительным взглядом.
— Извините, вы Александра? Меня зовут Кира. Я… я думаю, нам нужно поговорить. Наедине.
В её голосе звучала такая серьёзность, что я без вопросов отвела её в свой маленький кабинет.
— Я видела, как вы общались с Марком Бережным на открытии той выставки импрессионистов месяц назад, — начала она без предисловий. — Я его… знаю. Вернее, знала. Мы встречались. Год назад.
Моё сердце ёкнуло. Я молча кивнула, предлагая продолжать.
— Он идеальный, правда? — горько улыбнулась Кира. — Всё знает, всё угадывает, порядок в доме, как в музее. А потом… потом начинаешь замечать странности. Он слишком много знает. Прошлое, детали, о которых ты не рассказывала. Он начинает поправлять тебя, если ты что-то делаешь не по его системе. Это похоже на заботу, но через какое-то время понимаешь — это контроль. Я ушла. С трудом, со скандалом. Он не отпускал, названивал, писал. Потом отстал. А недавно… — она замялась, доставая из сумки телефон. — Я работаю администратором в том самом фитнес-клубе «Атлант». И вот, разбирая архив записей на ресепшн, я наткнулась на это.
Она показала мне фото на экране. Это была распечатка с камеры наблюдения. Чёрно-белое, немного зернистое изображение раздевалки. На нём был Марк. Он стоял у открытой ячейки с номером, который был за мной закреплён в тот день, когда я потеряла серёжку. В руках он что-то держал. Приблизив изображение, я снова почувствовала тот же леденящий ужас. В его руке блестела маленькая серебряная птичка.
— Я узнала вас по фото в соцсетях клуба, вы же у нас в группе продвинутого уровня занимаетесь, — тихо сказала Кира. — И когда увидела вас с ним тогда… я решила найти вас. Я думала, он опять за своим. Коллекционирует. Необычные украшения, безделушки от женщин, которые ему… интересны. Это его трофеи. Доказательства того, что он их «изучил», «приобрёл». У меня он украл старый брелок, который мне подарил отец. Я нашла его потом в его квартире, случайно, так же, как вы, наверное. Только я тогда ничего не поняла, думала, сам подобрал где-то.
Я сидела, ошеломлённая. Значит, я не параноик. Значит, это правда. И я была не первой.
— Зачем вы мне всё это рассказываете? — спросила я.
— Чтобы вы знали, что вы не одни. И чтобы… может, вместе мы сможем что-то сделать. Обратиться в полицию. У меня теперь есть доказательство. Это видео. И ваши показания. И, наверное, найдётся ещё кто-то.
Мы обратились. Процесс был долгим, нервным. Нашли ещё двух девушек с похожими историями. Марк, когда к нему пришли, всё отрицал. Говорил, что серёжку подобрал на улице, собирался вернуть, но забыл. Про видео сказал, что просто проходил мимо и что-то поднял с пола, не разглядывая. Его адвокат был хорош. В итоге ему не предъявили обвинений в преследовании, но история получила огласку в профессиональных кругах. Скандал заставил его покинуть город. Говорили, что он уехал работать в другой регион.
А я… я вышла из этой истории другой. Больше не верю в слишком идеальные пазлы. Но я и не разочаровалась в людях. Потому что на пути мне встретилась и Кира, смелая и решительная, и Артём, тихий и надёжный. С Артёмом у нас не было никакой стремительной страсти. Было медленное, осторожное сближение. Его мастерская стала для меня местом силы, где царил творческий, живой беспорядок, и никто никого не контролировал. Он не дарил мне цветов, зная, что у меня аллергия. Но он всегда ставил на стол чашку моего любимого чая, когда я засиживалась у него, работая над каталогом.
Как-то раз, уже через полгода наших неторопливых отношений, он вручил мне маленькую коробочку. Не манерно, на колене, а просто, за чаем.
— Нашёл у себя в груде металлолома, — смущённо сказал он. — Подумал, тебе понравится.
В коробочке лежала брошь. Не серебряная птичка, а небольшая сова, вырезанная из тёмного дерева. Грубая, не идеальная, с заметными следами резца. Но в её неровных крыльях и больших глазах была такая душа, такая тёплая, живая энергия, что у меня навернулись слёзы.
— Она чудесная, — прошептала я.
— Она не идеальная, — улыбнулся Артём. — Как и я. Как и ты. Как и всё настоящее. Зато она — настоящая.
Я приколола сову к своему кардигану. Она лежала там, тёплая от дерева и, казалось, от его рук. И я поняла, что та серебряная птичка, пропавшая и найденная в страшных обстоятельствах, навсегда останется в прошлом. А эта деревянная сова — это настоящее. Настоящее, неидеальное, немного грубое, но честное и безопасное. И это было в тысячу раз лучше любой, даже самой красивой, сказки. Я обняла Артёма, прижалась к его плечу, пахнущему деревом и глиной, и впервые за долгое время почувствовала себя не настороже, а дома. В настоящем доме, где можно быть собой, и где тебя любят не за то, что ты вписываешься в чью-то идеальную систему, а просто потому, что ты — это ты. И это, как выяснилось, и есть самое большое счастье.
