Четвёртый пропущенный вызов за день. Сергей смотрел на экран, где высвечивалось «Мама», и не двигался. Знал, зачем она звонит. За тем же, за чем вчера. И позавчера. И всю последнюю неделю.
— Возьми уже, — бросила Лена, проходя мимо с корзиной белья. — Или выключи звук. Невозможно это слушать.
Он сбросил вызов.
Лена остановилась в дверях, прислонилась плечом к косяку.
— Серёж, мы можем уже нормально поговорить?
— О чём?
— Ты прекрасно знаешь.
Он знал. Просто не хотел начинать, потому что понимал, чем закончится.
Всё стало очевидным два года назад, когда умер отец. Хотя началось, конечно, гораздо раньше.
Мама осталась одна в трёхкомнатной квартире на Ленинском. Квартира досталась родителям ещё в советские времена — отец был инженером на заводе, мама сорок лет преподавала русский и литературу. Жили неплохо, особенно по тем временам.
А потом отец на пенсии открыл небольшое дело — что-то связанное с автозапчастями — и лет пятнадцать семья жила совсем хорошо. Мама привыкла к определённому укладу. К фермерским продуктам с доставкой, к санаториям в Кисловодске, к тому, что в магазине не нужно смотреть на ценники.
Когда отец умер, выяснилось, что бизнес давно не приносил прибыли. Последние годы он тянул его на честном слове, занимал деньги у знакомых, чтобы мама ни в чём не нуждалась. Долгов, к счастью, не осталось. Но и накоплений — тоже.
— Ничего, сынок, проживём, — сказала тогда мама. — Пенсия у меня хорошая, учительская.
Пенсия была двадцать три тысячи. Для мамы, которая привыкла тратить в пять раз больше, — это были слёзы.
Лена положила телефон на стол.
— Я сегодня перевела тридцать тысяч. За электричество, за квартплату и твоей маме на продукты.
— Спасибо, — Сергей не поднял глаз.
— Серёж, это уже четвёртый месяц подряд. Мы не можем отложить деньги Димке на лагерь.
— Я знаю.
— Знаешь, но продолжаешь отправлять матери по пятьдесят тысяч.
— Не пятьдесят. Сорок.
— О, прости. Всего сорок. Это, конечно, меняет дело.
Сергей наконец посмотрел на жену. Лена стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него тем самым взглядом, который он научился узнавать за пятнадцать лет брака. Взглядом человека на пределе.
— Лен, ну что я могу сделать? Она одна, ей семьдесят два.
— Твоя мама в семьдесят два бодрее меня в сорок. Она каждый день гуляет по два часа. Ходит в бассейн три раза в неделю. Встречается с подругами в кофейне на Профсоюзной. На какие деньги — вопрос риторический?
— На те, что я ей даю.
— Вот именно. А твои дети в это время не едут в лагерь, потому что папа содержит бабушку, которая без сёмги и хамона жить не может.
Сергей работал инженером в проектной компании. Получал около ста двадцати тысяч. Лена — в банке, сто восемьдесят. Вместе выходило неплохо, но расходов хватало.
Ипотека за двухкомнатную квартиру в Люберцах, которую взяли шесть лет назад. Двое детей — Димка, двенадцать лет, и Маша, восемь. Машина-десятилетка, которая постоянно требовала вложений. Обычная жизнь обычной московской семьи.
И ежемесячный перевод маме.
Сначала двадцать тысяч — «на продукты, сынок, ты же понимаешь». Потом тридцать — «коммуналка подорожала, а на эти копейки нормально питаться невозможно». Потом сорок — «мне нужно следить за здоровьем, а хорошие витамины стоят денег».
— Она тратит на еду больше, чем мы на всю семью, — сказала как-то Лена, увидев список покупок, который мама прислала Сергею в мессенджер. — Камчатский краб, Серёж. Твоя мама покупает камчатского краба. А я вчера в «Пятёрочке» выбирала, какие сосиски взять подешевле.
— Она привыкла так жить.
— А мы, значит, привыкли по-другому? Дети привыкли, что летом сидят дома, потому что на море денег нет?
— Мы же ездили в прошлом году.
— В Анапу. На пять дней. Потому что твоя мама попросила «немножко помочь» с ремонтом ванной, и мы отдали ей сто пятьдесят тысяч.
Сергей помнил тот ремонт. Мама позвонила и сказала, что в ванной подтекает кран, да и вообще всё старое, пора менять.
— Сынок, ты же понимаешь, я не могу жить в таких условиях.
Условия были, мягко говоря, не ужасные. Ванную ремонтировали лет десять назад, ещё при отце. Нормальная плитка, нормальная сантехника. Кран можно было просто починить — вызвать мастера за две тысячи.
Но мама хотела новую ванную. С душевой кабиной, итальянской плиткой, тумбой под раковину из массива.
— Мам, может, что-то попроще? — попробовал тогда Сергей.
— Серёженька, я всю жизнь работала. Сорок лет детей учила. Неужели я не заслужила нормальную ванную на старости лет?
И он согласился. Как всегда.
Телефон снова зазвонил.
— Возьми, — сказала Лена. — Или я сама возьму и скажу ей всё, что думаю.
Сергей поднял трубку.
— Да, мам.
— Серёженька, я тебе весь день звоню! Ты что, заболел?
— Нет, мам. Просто был занят.
— Слушай, я тут была в магазине, и представляешь, какие там стали цены. Еле-еле на неделю купила, а деньги уже закончились.
— Мам, я же тебе в начале месяца переводил.
— Так это было в начале, а сейчас уже середина. Ты же знаешь, на эту пенсию прожить невозможно.
— Мам, я не могу сейчас.
Пауза. Он почти физически ощутил, как на том конце провода сгущается воздух.
— Как это — не можешь? Серёжа, я твоя мать. Я тебя вырастила, выучила, всё для тебя делала. А ты мне говоришь — «не могу»?
Лена стояла рядом, слушала. Сергей видел, как она сжимает губы в тонкую линию.
— Мам, давай я позже перезвоню.
— Нет уж, давай сейчас. Мне в аптеку нужно, а на карте три тысячи осталось. Переведи хотя бы десять.
— Хорошо. Переведу.
Он нажал отбой и посмотрел на жену.
— Не смей, — тихо сказала Лена.
— Лен…
— Не смей, Серёжа. У нас на счету двадцать тысяч до зарплаты. Двадцать. А ещё Машке за кружок платить, и Димке кроссовки нужны — он старые до дыр сносил.
— Я отдам из своих, с подработки.
— С какой подработки? С той, что была два месяца назад?
Лена села напротив, и голос её стал тише, но от этого не легче.
— Серёж, твоя мама живёт лучше, чем мы. Она каждую неделю ходит с подругами в кафе. Покупает косметику в «Иль де Ботэ». Недавно похвасталась новым кашемировым шарфом за двенадцать тысяч.
— Откуда ты знаешь про шарф?
— Она сама прислала фото в семейный чат. С подписью: «Побаловала себя».
Сергей помнил, как мама жила раньше. Как отец приносил деньги, а она распоряжалась. Как каждый месяц ездила в «хорошие магазины», потому что «в обычных ничего приличного». Как на столе всегда была красная икра, осетрина, настоящий пармезан, который отец привозил из командировок.
Сергей вырос в этом. Ходил в хорошую школу, потом в институт, потом женился на Лене, которую мама сначала не приняла: «Девочка из простой семьи, Серёженька, ты уверен?»
Потом привыкла. Особенно когда появились внуки.
Но сама мама не изменилась. По-прежнему считала, что заслуживает лучшего. Что сын обязан помогать, потому что она его вырастила. Что её потребности — в первую очередь.
— Ты понимаешь, что она тебя использует? — спросила однажды Лена.
— Она моя мать.
— И что? Это даёт ей право забирать деньги у твоих детей?
— Она не забирает.
— Серёж, открой глаза. Каждый раз, когда ты переводишь ей деньги, ты отнимаешь их у Димки и Маши. У нас. У нашей семьи.
Разговор, которого Сергей боялся, случился в субботу.
Лена сидела за кухонным столом с калькулятором и стопкой распечаток. Она всегда так делала — раскладывала всё по полочкам, считала до копейки.
— Иди сюда.
Сергей сел напротив.
— Смотри. Наши доходы за год. Расходы. И сколько мы отдали твоей маме.
Она развернула к нему листок, исписанный её ровным почерком.
— Четыреста восемьдесят тысяч, Серёж. За год. Не считая того ремонта и подарков на праздники.
— Лен…
— Подожди. А вот сколько мы потратили на детей. Кружки, одежда, врачи, развлечения. Триста двадцать тысяч. На двоих детей — меньше, чем на твою маму одну.
— У детей же всё есть.
— Что у них есть? — голос Лены дрогнул. — Димка мечтает о велосипеде два года. Маша хочет на художественную гимнастику, а я вожу её на бесплатную секцию в школе, потому что на нормальную денег нет. Мы не были в отпуске по-человечески уже три года.
— Мы ездили в Анапу.
— Пять дней в Анапе — это не отпуск. Это издевательство.
Сергей молчал. Он понимал, что Лена права. Понимал давно. Просто не хотел признавать.
— Я не говорю бросить твою маму, — продолжила жена мягче. — Но она вполне может работать.
— Ей семьдесят два.
— И что? Она учительница с огромным стажем. Может заниматься репетиторством. Русский язык, литература, подготовка к ЕГЭ. Знаешь, сколько родители платят? Полторы-две тысячи за час. Даже один ученик в день — это уже сорок-пятьдесят тысяч в месяц.
— Она не станет.
— Почему?
— Считает это ниже своего достоинства. Говорит, всю жизнь работала — теперь заслужила отдых.
— А мы, значит, не заслужили? — Лена встала, прошлась по кухне. — Я работаю по десять часов в день. Ты тоже. Мы пашем, чтобы твоя мама покупала камчатского краба и кашемировые шарфы?
Сергей потёр лицо ладонями.
— Что ты предлагаешь?
— Поговори с ней. Скажи, что мы больше не можем давать столько. Что она должна либо найти подработку, либо жить по средствам.
— Она обидится.
— Пусть обижается. — Лена остановилась перед ним, заглянула в глаза. — Серёж, выбирай. Мама или мы.
Он приехал к ней в воскресенье.
Квартира на Ленинском встретила запахом свежемолотого кофе и выпечки из пекарни на углу. Мама сидела в гостиной в новом махровом халате — явно не из «Ашана».
— Серёженька, проходи, садись. Я как раз кофе сварила.
На столе стояла коробка итальянского печенья. Рублей за пятьсот.
— Мам, нам надо поговорить.
— Конечно, сынок. Только сначала кофе выпей. Купила твой любимый, арабику с шоколадными нотками.
Сергей посмотрел на этот кофе, на печенье, на халат — и вдруг почувствовал злость. Настоящую, которую давил в себе годами.
— Мам, я не буду кофе. Я пришёл сказать, что мы больше не можем давать тебе столько денег.
Чашка застыла на полпути к губам.
— Что?
— Не можем. У нас двое детей, ипотека, машина требует ремонта. Лена посчитала — за прошлый год мы отдали тебе почти полмиллиона.
— Серёжа, что ты такое говоришь? Я твоя мать.
— Я знаю. Но у меня есть своя семья. Дети. Они тоже чего-то заслуживают.
— И что теперь — ты будешь попрекать меня каждым куском?
— Я не попрекаю. Я говорю: нужно что-то менять.
Мама отставила чашку и посмотрела на сына. Тем самым взглядом, который он помнил с детства. Взглядом оскорблённой королевы.
— Это Ленка тебя научила, да? Она всегда меня терпеть не могла.
— Мам, при чём тут Лена.
— При том, что раньше ты так со мной не разговаривал. А теперь приходишь и заявляешь, что денег на мать нет.
— Я не говорю, что нет. Говорю — не столько.
— А сколько? Сколько, по-твоему, должна стоить твоя мать?
Сергей сделал глубокий вдох.
— Мам, ты можешь работать. Ты прекрасный педагог, у тебя огромный опыт. Репетиторство сейчас очень востребовано.
— Репетиторство? — она произнесла это так, словно он предложил ей мыть подъезды. — Я сорок лет в школе отработала, и теперь ты предлагаешь мне бегать по чужим квартирам?
— Можно онлайн. Можно к себе приглашать.
— Серёжа, мне семьдесят два года. Я заслужила покой.
— А мы заслужили нормальную жизнь.
Они проговорили два часа. Мама плакала, обвиняла, вспоминала, как не спала ночами, когда он болел в детстве, как отказывала себе во всём, чтобы он учился в хорошей школе.
Сергей слушал — и чувствовал знакомую вину. Ту самую, которая всегда заставляла его соглашаться, переводить деньги, делать так, как хочет мама.
Но в этот раз что-то сдвинулось.
— Мам, я не брошу тебя. Но десять тысяч в месяц. Не больше. Остальное тебе придётся зарабатывать самой.
— Десять тысяч? Это ничто!
— Это то, что мы можем себе позволить. Плюс твоя пенсия. Плюс репетиторство.
— Я не буду заниматься репетиторством.
— Тогда живи на тридцать три тысячи.
Мама смотрела на него так, будто он её ударил.
— Уходи, — сказала она наконец. — И передай своей жене, что она добилась своего.
Сергей ехал домой и думал о том, что сделал.
Впервые в жизни сказал маме «нет». Впервые не согласился, не уступил, не пообещал невозможное.
Чувствовал себя одновременно свободным и виноватым.
Лена встретила его на пороге.
— Ну как?
— Поговорили.
— И?
— Она сказала, что я предатель и что это всё из-за тебя.
— Ожидаемо. А по существу?
— Я сказал: десять тысяч в месяц. Не больше.
Лена обняла его.
— Ты молодец.
— Я чувствую себя ужасно.
— Пройдёт.
Мама не звонила две недели.
Потом позвонила и голосом великомученицы сообщила, что продаёт машину.
— Ту самую Тойоту, которую отец купил незадолго до смерти. Раз уж родной сын не может помочь матери — придётся самой выкручиваться.
Машина была старенькая «Королла», которая стояла в гараже и ржавела. Мама не водила.
— Продавай, мам. Это разумное решение.
— Разумное? Это память об отце!
— Память об отце — не в машине.
Она бросила трубку.
Через месяц Сергей узнал от соседки, что мама начала давать уроки.
— Ваша мамочка теперь у Петровых мальчика к экзаменам готовит, — сообщила та при встрече. — И ещё девочка из соседнего дома к ней ходит. Говорят, очень хорошо объясняет.
Сергей не стал звонить и спрашивать. Понял: расскажет сама, когда захочет.
И она рассказала. Через два месяца.
— Представляешь, у меня теперь пять учеников, — сказала по телефону таким тоном, будто сообщала о государственной награде. — Все говорят, что я лучший репетитор из всех, кто у них был.
— Рад за тебя, мам.
— Конечно, это не те деньги, к которым я привыкла. Но на жизнь хватает.
— Хорошо.
— И вот что ещё. Те десять тысяч можешь больше не переводить. Пусть лучше внукам на что-нибудь пойдут.
Лена, услышав это, покачала головой.
— Не верю.
— Чему?
— Что она так легко сдалась.
— Это не сдалась. Это приспособилась.
— Серёж, я знаю твою маму. Она что-то задумала.
Лена оказалась права.
Через три месяца мама позвонила и сообщила, что продаёт квартиру.
— Она слишком большая для меня одной. Куплю однокомнатную поменьше, разницу положу в банк — буду на проценты жить.
— Мам, это твоё жильё. Решай сама.
— Решу. Только вот думаю — может, однокомнатную взять где-нибудь поближе к вам? В Люберцах, например. Чтобы с внуками чаще видеться.
Сергей похолодел.
— Мам, мы с тобой съезжаться не планируем.
— Да я и не прошу. Просто буду рядом жить. Приходить в гости.
— Каждый день?
— А что такого? Я же бабушка.
Лена, когда узнала, долго молчала. Потом произнесла:
— Это называется план Б.
— Что?
— Твоя мама не смирилась. Она придумала другой способ.
— Лен, она имеет право жить, где хочет.
— Конечно. И приходить к нам каждый день тоже имеет право. И контролировать, что я готовлю детям. И комментировать, как веду хозяйство. И говорить внукам, какая у них мама плохая хозяйка.
— Она так не будет.
— Серёж, она так делала всегда, когда приезжала в гости. Просто раньше это было раз в месяц. А теперь будет каждый день.
Они проговорили до рассвета.
Лена не требовала, не ставила ультиматумов. Просто объясняла, как видит их будущее, если мама переедет.
— Я не выдержу, — сказала она под утро. — Ты же понимаешь, что она меня изведёт. Не нарочно, просто потому, что она такая.
— Что делать?
— Поговорить с ней. Снова.
— Я уже говорил.
— Значит, ещё раз. Сказать, что рады будем её видеть — но не каждый день. Что у нас своя жизнь. И она должна это уважать.
— Она обидится.
— Пусть. Серёж, либо ты научишься с ней разговаривать, либо мы разрушим семью. Потому что я не готова жить под её контролем.
Он приехал к маме в субботу.
Она встретила его сияющая, показывала объявления о продаже квартир в Люберцах, рассказывала, как будет водить внуков в школу и забирать с кружков.
— Мам, подожди. Нам нужно поговорить.
— Опять? Что на этот раз?
— Мам, я рад, что ты хочешь быть ближе. Но у нас с Леной своя семья. Своя жизнь.
— Я что — мешаю вашей жизни?
— Нет. Но можешь помешать, если станешь приходить каждый день.
— Я и не собиралась каждый день. С чего ты взял?
— Ты сама сказала, что будешь водить детей в школу.
— И что? Это помощь. Разве помощь бабушки — это плохо?
— Мам, мы справляемся сами.
Она замолчала. Посмотрела на него долгим изучающим взглядом.
— Ты не хочешь меня видеть, так и скажи.
— Я хочу тебя видеть. Но не каждый день. И не в роли контролёра.
— Контролёра? Серёжа, ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю, мам. Я люблю тебя. Но у меня есть жена и дети. И они для меня — на первом месте.
Мама не продала квартиру.
Осталась на Ленинском, продолжила репетиторство — и, кажется, даже нашла в этом удовольствие. По крайней мере, так говорила по телефону.
Раз в две недели приезжала в гости. Привозила внукам подарки — теперь на свои деньги. Сидела за столом, пила чай, рассказывала про учеников.
Иногда комментировала, как Лена готовит. Иногда давала непрошеные советы по воспитанию.
Лена терпела. Сергей иногда говорил: «Мам, давай не будем».
И мама умолкала. На время.
Летом они поехали на море всей семьёй. Не в Анапу на пять дней — в Турцию на десять. Димка плавал в бассейне до посинения, Маша строила замки из песка, Лена загорала с книгой, а Сергей лежал на шезлонге и думал, что это первый нормальный отпуск за много лет.
Мама звонила каждый день. Спрашивала, как отдыхается, рассказывала, что скучает.
— Хорошо, мам.
— Ну и славно. Отдыхайте, а я тут сама справляюсь.
В её голосе была обида. Та самая, которую Сергей знал с детства.
Но он больше не чувствовал вины.
Или почти не чувствовал.
Однажды Димка спросил:
— Пап, а почему бабушка такая странная?
— Какая странная?
— Ну, она всё время говорит, что вы её бросили. Что раньше было лучше. Что теперь она одинокая и несчастная.
Сергей присел рядом с сыном на диван.
— Бабушка привыкла жить по-другому. Ей трудно меняться.
— А мы её правда бросили?
— Нет. Мы просто живём своей жизнью. И она — своей. Это нормально.
Димка подумал и выдал:
— По-моему, она просто хочет, чтобы всё было, как она хочет.
Сергей посмотрел на сына — двенадцатилетнего, но уже что-то понимающего про жизнь.
— Знаешь, ты прав.
— И что теперь делать?
— Ничего особенного. Жить дальше.
Мама так и не перестала считать себя жертвой. Так и не перестала намекать, что заслуживает большего. Так и не перестала верить, что сын обязан ей всем.
Но теперь это были её проблемы.
Сергей научился говорить «нет». Не каждый раз, не идеально — иногда срывался и снова чувствовал вину.
Но научился.
А большего и не требовалось.
