Иван Андреевич тяжело вздохнул: запасы подходили к концу, а значит, пора было ехать за покупками. В магазин он ходил с таким же удовольствием, как на зубоврачебное кресло: вроде и надо, но радости никакой. Он окинул взглядом машину и на миг подумал о городе. Доехать бы туда — там людям, по большому счёту, всё равно, кто ты и зачем пришёл. Но стоило представить плотный, шумный муравейник из лиц, голосов и чужих взглядов, как решение пришло само собой: лучше уж в деревню.
Дело было не в том, что деревня ему не нравилась. И жители, если честно, не были ни плохими, ни злыми. Просто здесь всё на виду. Да и хуже другого — в деревне люди будто по привычке тянулись помогать, встревать, спасать, исправлять, подсказывать. Это желание, искреннее и навязчивое одновременно, действовало на Ивана Андреевича как наждаком по нервам.
Пятнадцать лет назад он приехал сюда, как говорят, в самом соку. До пятидесяти тогда было далеко, сил хватало, а усталость от людей уже стояла поперёк горла. Первый месяц выдался тихим, и он почти поверил, что наконец нашёл то, чего так хотел: покой, тишину, отсутствие лишних разговоров. Но радовался он рано. Стоило деревенским понять, что новый сосед — не пьющий бедолага и не чудак, сбежавший в лес от жизни, как началось то, от чего он и уехал.
К нему пошёл поток. Будто каждый считал своим долгом заглянуть: новость пересказать, о его делах расспросить, советы дать, узнать, откуда приехал, почему один, да что за человек такой. Ивану Андреевичу порой хотелось сорваться и закричать: оставьте меня в покое. Но он был человеком воспитанным, отвечал вежливо, держал лицо. Да и портить отношения сразу было опасно: в деревне любая ссора тянется хвостом годами.
А потом подключилась отдельная сила природы — одинокие женщины. Их в деревне хватало: мужики уходили рано, кто от непосильной работы, кто от самодельной самогонки, а кто просто от дурного характера и тяжёлой жизни. Факт оставался фактом: Иван Андреевич мгновенно стал объектом повышенного внимания. Ему не давали прохода. Мужик крепкий, не пьёт, дом огромный в порядок привёл, всё время что-то мастерит, машина есть, да и на бедность не жалуется — чем не хозяин. Таких, как говорили, днём с огнём не сыскать.
Однажды к нему даже пришла свататься Людмила Афанасьевна — продавец из местного магазина. Ситуация вышла почти комичная, хотя самому Ивану Андреевичу тогда было не до смеха. Со временем они с Людмилой остались в хороших отношениях: она оказалась женщиной прямой и уставшей от одиночества настолько, что решила не ходить вокруг да около.
— Понимаешь, Андреич, я же всё время на работе. Я подумала: бабы к тебе быстро тропинку протопчут, а ты однажды не выдержишь. Ты уж извини за прямоту, но характер у меня тяжёлый. И скандалить с соседками я не хочу.
Иван Андреевич тогда только мягко улыбнулся.
— Людмила Афанасьевна, уверяю вас: ни у кого из женщин здесь шанса нет. Я приехал, чтобы жить в тишине. Семейные дела меня не интересуют.
Людмила внезапно расхохоталась, будто он сказал что-то очень освобождающее.
— Вот и славно. А то я и сама уже не знаю, как это — с мужиком жить. Просто не могу в стороне стоять: бабы тебе все косточки перемыли, а я что, будто чужая? Столько лет прошло, а разговоров меньше не стало.
Прошли годы. Людмила давно ушла на пенсию, в магазине теперь работала молоденькая девчонка, а деревенские женщины всё равно не менялись. Стоило Ивану Андреевичу показаться на дороге к магазину, как кто-нибудь обязательно старался попасться навстречу. Кто — просто поздороваться, кто — с прищуром и ехидцей.
То намекнут, что, мол, Андреич себе в лесу медведицу завёл. То поинтересуются, не скучно ли одному. Иван отмалчивался. Он знал: стоит ответить хотя бы одним лишним словом — и разговор разрастётся на полчаса, а то и на час.
У ворот он привычно позвал:
— Джек, в магазин пойдём.
Пёс вскочил мгновенно и радостно гавкнул, будто услышал обещание праздника. Джек был похож на волкодава, но явно не чистокровного. Иван нашёл его у дороги лет пять назад: щенок был месяца четыре, не больше. То ли его забыли после пикника, то ли поиграли — и бросили. Иван забрал его домой, и с тех пор они стали не просто друзьями — они стали единственными близкими друг другу.
Иван Андреевич не один десяток лет проработал экстренным хирургом. Уход от людей был для него не внезапной прихотью, а осознанным выбором. Даже спустя годы он не хотел никого видеть и ни с кем сближаться. В деревне Джека побаивались, и Ивану это было только на руку: лишний раз к дому не подходили, не лезли с беседами и просьбами.
Хотя раньше Иван был совсем другим. Общительный, уверенный, с живыми глазами. Он работал в больнице заведующим хирургическим отделением. Был женат. Растил дочку. Всё держалось крепко, пока однажды, в один час, не рухнуло.
В больницу пришёл новый главврач. Новая метла — это ещё полбеды, Иван бы выдержал и метлу, и реформы, и строгие порядки. Но главный положил глаз на его жену. А сам был из тех, кого называют блатными: связи, деньги, чувство полной безнаказанности. Жена Ивана всю жизнь мечтала о лучшей доле — и мечта вдруг получила лицо, кабинет и власть.
Иван стал посмешищем для всей больницы, когда его жена, забрав их дочь, переехала к этому самому главврачу. Иван знал, что тот крутит тёмные дела, чувствовал это кожей, видел по мелочам, по фальшивым отчётам, по странным назначениям и списаниям. Но доказать ничего не мог. Он пытался искать поддержку у коллег, надеялся, что те дадут показания, помогут прижать главного хоть чем-то настоящим. Коллеги отводили глаза.
— Мы понимаем, Андрей, что тебе хочется его прижать. Но нам же здесь ещё работать. А если ты проиграешь, то и мы на улице окажемся.
Потом Ивану устроили разговор с глазу на глаз. Главврач улыбался так, будто делал одолжение.
— Сам уйдёшь или помочь?
Иван Андреевич посмотрел ему прямо в глаза.
— Я увольняться не собираюсь. А вот вам придётся. Я своего добьюсь.
Он не добился. Сначала на разводе подкупленный судья запретил ему приближаться к дочери. Потом случилось то, что добило окончательно. У пациента, которого Иван оперировал, внезапно начались тяжёлые осложнения. Иван не понимал, где ошибка: всё было сделано правильно, по протоколу, по опыту, по совести. Собрали комиссию — и будто по заранее написанному сценарию выяснилось, что Иван якобы сам назначил препараты, которые пациенту не подходили.
Разгорелся страшный скандал. Ему чудом удалось избежать суда, но репутация была смята в грязь. Никто его не слушал. Все верили главному. Тогда Иван и решил: он уедет куда-нибудь далеко. Туда, где не придётся видеть лживые лица и слышать пустые оправдания.
Друг помог найти дом в глуши. Перед отъездом Иван позвонил бывшей жене и проговорил то, что вынашивал долго, как боль.
— Я прошу тебя: дай мне увидеться с Наташей. Я уеду и больше не буду вас тревожить.
Ответ был холодным и окончательным.
— Нет. Мой новый муж против вашего общения. И вообще, чем быстрее она тебя забудет, тем лучше. Так что езжай.
Его дочери тогда было шесть.
Джек вылетел за ворота и стал носиться кругами, будто ему впервые открыли мир. Иван Андреевич невольно улыбнулся.
— Ну ты даёшь. Как будто свободы никогда не видел.
Пёс звонко залаял и рванул в сторону леса, вглубь, туда, где начиналась их привычная дорога. Дом Ивана стоял примерно в трёх километрах от деревни. Между домом и поселением тянулся аккуратный лесок: там всегда были ягоды и грибы, и Иван любил гулять по этим местам вместе с Джеком.
Деревенские, правда, чаще ходили по другую сторону — говорили, что там урожай богаче. Ивану было всё равно. Он не соревновался с людьми ни в грибах, ни в разговорах.
Когда он только приехал сюда, деньги у него были. Перед отъездом он продал квартиру — ту самую, что когда-то принадлежала его родителям. Часть суммы отправил жене — для Наташи, как он тогда надеялся. Остальное привёз с собой. Сделал ремонт, поставил настоящий крепкий забор, выкопал колодец, кое-какие удобства устроил так, чтобы жить можно было по-человечески. Если бы не удалённость, дом стал бы отличным вложением капитала.
Через лес шла едва заметная дорога. Каждый год Иван вырубал кустарник, который упорно пытался заполонить тропу, чтобы можно было без проблем выехать на машине. Пользовался он ею редко, но дорогу держал в порядке — из упрямства и привычки.
И вдруг он услышал лай. Джек заливался где-то впереди, в лесу, но голос был не радостный, не игривый. Лай был тревожный, резкий, будто собака не просто кого-то увидела, а звала и требовала. Иван сразу понял: пёс что-то нашёл. Джек мог облаять и птицу, и зверька, но успокаивался только тогда, когда Иван подходил и смотрел сам. Будто у него внутри была какая-то звёздочка: пока хозяин не убедится — дальше идти нельзя.
— Джек! — позвал Иван и ускорил шаг.
Пришлось продираться через кусты. И чем ближе он подходил, тем сильнее чувствовал, как в груди поднимается тяжёлая тревога. Наконец он выбрался на небольшую прогалину и увидел: на земле лежала женщина. Молодая. Без сознания. И сразу бросалось в глаза другое — она была на большом сроке беременности.
— Джек, тихо. Ко мне.
Пёс нехотя отступил, обиженно фыркнув. Он явно ожидал похвалы за находку, а не строгого окрика. Иван Андреевич опустился рядом с незнакомкой.
— Очнитесь. Слышите меня?
Он осторожно отодвинул воротник её одежды, чтобы прощупать пульс, и в ту же секунду руки вспотели. На шее был шрам — чёткий, заметный, в форме луны. Такой же шрам был у его дочери. Наташа в пять лет случайно вылила на себя кипяток из чайника, когда пыталась устроить куклам чай. Иван тогда едва не сошёл с ума, но ожог зажил так, что след остался только на шее — в месте, которое можно спрятать под одеждой.
Слова вырвались сами собой, почти без дыхания.
— Наташа… Наташа… Это ты, доченька?
Ресницы дрогнули. Женщина с трудом открыла глаза, будто пробивалась сквозь сон и боль. И тихо, хрипло, но узнаваемо прошептала:
— Папа… Я нашла тебя…
Иван не стал задавать вопросов. Он подхватил её бережно, как умел подхватывать людей всю жизнь, и повёл к дому.
— Давай. Вставай потихоньку. Мой дом рядом. Дойдём. Не спеши.
Дорога показалась бесконечной. Наташа шла тяжело, останавливалась, стискивала зубы. Только у самого порога Иван рискнул спросить:
— Наташ, какой у тебя срок?
Она побледнела и судорожно вдохнула.
— Пап… Мне кажется, у меня схватки…
Он и сам это понял по тому, как она двигалась. Сейчас было не до разговоров. Нужно было спасать — и точка. Никаких сумок у неё не оказалось. Ни документов. Ни обменной карты. Иван понимал, что ему придётся принимать роды дома, своими руками, не имея ни малейшего представления о том, как протекала беременность и всё ли у неё было в порядке.
Он уложил Наташу, помог ей раздеться и сразу заметил синяки на плечах, на спине, на ногах. Такие следы не появляются сами по себе. Иван сжал зубы так, что скулы заболели: это были отпечатки человеческих рук. Но времени спрашивать не было.
Через час он держал на руках крепкого мальчика. Ребёнок кричал, дышал, жил — и этот звук разрывал тишину дома как музыка. Иван смотрел на маленькое лицо и чувствовал, как по щекам текут слёзы.
— Внук… Мой внук…
К вечеру Иван Андреевич съездил в посёлок. Наташа уже пришла в себя, даже попыталась покормить сына. Иван наклонился к ней и заговорил мягко, но быстро: надо было всё устроить правильно.
— Наташенька, я оставлю с тобой Джека, а сам мигом в посёлок за фельдшером. Нужно, чтобы записали рождение ребёнка. У тебя же при себе ничего нет.
Наташа устало качнула головой.
— Пап, у меня была сумка. Я её где-то в лесу потеряла.
— Если сумка была, Джек найдёт. Только завтра. Сейчас ты отдыхай.
Разговор он начал лишь на следующий день, когда убедился, что Наташа и ребёнок стабильны, а в доме снова появился воздух для слов.
— Дочь, рассказывай. Как ты здесь оказалась? Откуда синяки? И почему ты… в таком состоянии бежала через лес?
Наташа долго молчала, будто собирала себя по кусочкам. Потом тяжело вздохнула.
— Понимаешь, пап… Мой отчим… Он нехороший человек. Мы давно жили в другом городе, куда его перевели с повышением. Он бил маму. И сейчас бьёт. Она его очень боится. И здоровье у неё последнее время совсем плохое. Как только я стала постарше, я всегда за неё заступалась. А он решил, что меня нужно выдать замуж. Причём выгодно, так, чтобы ему было удобно.
Она сглотнула, и голос дрогнул.
— У меня был парень… Стёпка. Он хороший. Только отчиму такая партия не нужна. Он нашёл мне жениха, а меня запер дома до свадьбы. Потом я поняла, что беременна. Я… с каким удовольствием сказала об этом отчиму. Я думала, он меня отпустит. Но он решил иначе. Он стал меня избивать… надеялся, что случится выкидыш.
Иван слушал, и руки его сами сжимались в кулаки.
— А потом мама попала в больницу. Он ничего не смог сделать, потому что ей стало плохо прямо в магазине. Скорую вызвали чужие люди. И пока он метался, я… я сбежала. Я слышала, как твой друг рассказывал маме, где ты теперь. Но всё равно нашла тебя не сразу.
Иван выдохнул, стараясь не сорваться в глухую ярость.
— Стёпка твой где?
Наташа всхлипнула.
— Он на стройке работает. Думает, что я его бросила.
— А мама?
— Мама в областной. Жене такого важного человека, как он, не могли позволить лечиться где-нибудь ещё.
Сумку Джек действительно нашёл без труда — будто для него это было делом чести. Ребёнка записали, оформили всё, что могли, насколько позволяли обстоятельства. А потом Иван Андреевич пошёл к Людмиле Афанасьевне.
Она удивилась, увидев его так рано и таким собранным.
— Извини, Люд. Обратиться больше не к кому. Присмотришь за моей дочкой?
Людмила округлила глаза, но быстро взяла себя в руки.
— Ох, умеешь ты, Андрей, чудить… Конечно присмотрю. Всё будет в порядке. Даже не думай переживать.
Иван кивнул, словно ставил печать на решение.
— А сам я поеду. Всех спасать. Если получится, конечно.
Наташа сидела, прижимая к себе малыша, и наблюдала, как Людмила хозяйничает уверенно, по-домашнему. Та сразу поставила Джеку миску с едой. Пёс демонстративно отвернулся, словно хотел показать: пока хозяина нет, он вообще не обязан есть.
Людмила рассмеялась.
— И что, теперь пока Иван Андреевич не вернётся, ты голодать собрался? Нет уж, милый. Он попросил меня за всеми присмотреть. Так что будь добр — ешь.
Джек тяжело вздохнул, почти как человек, и всё-таки принялся за еду. Наташа не выдержала и улыбнулась сквозь усталость. Людмила улыбнулась тоже, и в доме впервые за долгое время стало светлее.
В какой-то момент Наташа вздрогнула и резко повернулась к двери, словно почувствовала знакомое присутствие. На пороге стоял Стёпа. Она не успела сказать ни слова — слёзы сразу потекли по щекам. Молодой человек шагнул к ней, будто боялся, что это сон. Его взгляд упал на ребёнка, и глаза стали огромными.
— Это… это мой сын?
Наташа кивнула, срываясь на плач и смех одновременно.
— Да. Матвей Степанович.
Стёпа прижался лбом к свёртку и заплакал, не стесняясь.
— Прости меня… Я будто с ума сошёл. Обиделся, психовал. Надо было сразу… Надо было разбить рожу этому твоему отчиму…
Наташа обняла его, прижимая к себе и его, и сына, словно боялась снова потерять.
И тут в дом вошла женщина. Мама Наташи. Едва она увидела дочь, малышa, Стёпу — всё внутри у всех словно сорвалось. Следующие полчаса они только плакали и обнимались. Плакала и Людмила Афанасьевна — тихо, по-женски, будто не могла не разделить чужую боль и чужую радость.
Отчима Наташи взяли под стражу через несколько дней. Иван Андреевич поднял всех знакомых, с кем когда-либо пересекался за годы работы. Он не забыл ни одного имени, ни одной двери, куда можно постучать. И на этот раз он добился того, что должно было случиться: правда получила шанс, а сила — наручники.
А Людмила Афанасьевна, Наташа и её мама занялись другим, очень важным делом. Они обсуждали свадьбу. Спорили о мелочах, улыбались сквозь слёзы, выбирали слова и мечтали о том, что будет дальше.
Иван Андреевич впервые за много лет почувствовал не пустоту, а спокойствие. Не ледяное, мёртвое спокойствие одиночки, а тёплое, живое — такое, от которого хочется просто молча сидеть у окна и знать, что ты дома.
А Джек и вовсе оказался в центре внимания. Теперь ему было не скучно: его постоянно гладили, благодарили, называли настоящим спасителем. Он ни с кем не спорил — ему спорить было незачем. Джек и так знал, кто в этом доме главный. Ну… после Матвейки, конечно.
