В семье Садовниковых разводы считались позором, чем-то вроде несмываемого клейма, которое потомки будут носить до конца своих дней. Это внушалось девочкам с раннего детства так, будто речь шла не о личном выборе, а о священном долге. Екатерина Михайловна, мать Вероники, любила повторять:
— Выйдешь замуж, терпи. У нас так заведено.
Она произнесла это в первый же день, когда дочь привела Валерку знакомиться. Сказала спокойно, даже буднично, как что-то само собой разумеющееся. Но Веронике и напоминать было не нужно: она знала эту «традицию» слишком хорошо, на ней выросла, словно на остром камне, который натирал душу, но к которому со временем привыкаешь.
Бабушка с дедом жили вместе больше пятидесяти лет и половину времени ругались так, что слышал весь подъезд. Они могли неделями не разговаривать, а потом устраивать такие громкие скандалы, что соседи крестились и окна закрывали. Но уходить друг от друга даже не думали. «Куда ж я от него, старого пня, пойду?» — возмущалась бабушка. «Кому я, кроме неё, нужен?» — вторил дед. И всё возвращалось на круги своя.
Мать с отцом Вероники жили не лучше. Отец часто приходил домой надушенный дешевым алкоголем и злостью. После очередной вспышки ревности или раздражения Екатерина Михайловна молча собирала дочку, прятала в сумку пару сменных маек и убегала к соседям на пятый этаж, к тихой семейной паре, что воспринимала их бегство как неизбежность. Иногда они проводили там по два-три дня, дожидаясь, пока отец отлежится, протрезвеет или хотя бы устанет ругаться.
Возвращались всегда одинаково: тихо, почти крадучись. Несколько дней жили в мире, будто чья-то невидимая рука накрывала их дом хрупким стеклянным колпаком. Но затем всё повторялось: крики, мамины слёзы, бесконечные пощечины, синяки под глазами. И снова бегство.
Вероника взрослела, наблюдая это, словно бесконечный фильм без счастливого финала.
А потом отец просто… умер. Сгнил от пьянки, как сказала соседка. От него не осталось почти ничего, только старая фотография и куча долгов, которые, к счастью, никто не потребовал платить.
Когда его похоронили, Екатерина Михайловна не плакала. Она стояла возле свежего холмика земли, держала Веронику за руку и будто каменела на глазах. И в доме стало тихо. Тишина была такой непривычной, что первое время казалась чужой, как будто поселилась кто-то третий, невидимый.
Жить стало легче. Ни скандалов, ни побегов, ни синяков, которые мать прятала под тональным кремом. Екатерина Михайловна будто расправила плечи. Готовила своё фирменное рагу, вечером включала радио, напевала под нос старые песни. Улыбалась чаще.
Вероника не то чтобы забыла прошлое, оно осталось в ней шрамами, но жить рядом с матерью стало спокойно, и это спокойствие казалось чудом.
И всё же слова матери о «терпи» засели в ней глубоко. Слишком глубоко, чтобы не всплыть в нужный момент.
Когда повзрослела и начала встречаться с Валеркой, она уже знала: если выйдет за него, уйти будет нельзя. Так учили женщины Садовниковых. Так жили поколения. Так будто должно быть.
Вероника не торопилась замуж, и дело было не в капризах или неуверенности. Она просто слишком хорошо знала, к чему приводит поспешность. Перед глазами у неё жили образы: мать, застывшая с разбитой губой у зеркала; бабушка, ругающая деда последними словами, но всё равно поддающая ему ужин; бесконечные ночи, когда хотелось спрятаться под одеяло и не слышать криков из соседней комнаты.
Она боялась повторить их судьбу.
Поэтому, когда Валера начал к ней приглядываться, стоять на остановке чуть ближе, чем нужно, а потом провожать до подъезда, она держала внутреннюю дистанцию. Улыбалась, но осторожно. Благодарила за цветы, но не обещала встреч. Она спокойно говорила себе, что лучше остаться одной, чем снова жить в страхе, как жили женщины её рода.
Но Валера оказался не таким, как мужчины, которых она видела прежде. Он будто чувствовал её сомнения и не пытался их разрушить, наоборот, терпеливо ждал. Приносил ей по утрам кофе в бумажном стакане просто так, заглянув в аптеку, где она работала. Приходил в дождливую погоду с пакетом пирожков от своей матери: «Она сама напекла, угоститься просила».
И однажды, когда Вероника, замёрзшая, после тяжёлой смены вышла на улицу и увидела его с зонтом, ожидающего её под козырьком, она подумала, что, может быть, не все мужчины опасны.
Знакомство с его родителями оказалось для неё переломным.
Дом у Валеркиной семьи был старенький, но светлый. В сенях пахло яблоками, а в комнате чем-то тёплым, домашним. Отец Валеры, спокойный, молчаливый, подвинул ей стул, словно это был редкий ритуал. Мать принесла на стол пироги, налила чай и всё время смотрела на мужа с такой нежностью, какой Вероника никогда не видела у своих родственников.
— У нас папка строгий, но добрый, — шутливо сказала свекровь, поправляя скатерть.
— Это она так меня хвалит, — улыбнулся тот.
И Вероника поймала себя на мысли: вот так можно жить? Без крика и без пробежек по лестнице, спасаясь от ударов.
Когда вечером Валера проводил её домой, она неожиданно для самой себя сказала:
— Наверное… да. Если предложишь, выйду.
Он смутился, как мальчишка, но глаза у него светились таким счастьем, что Вероника почувствовала уверенность.
После свадьбы жизнь действительно оказалась доброй, почти сказочной. Свекровь обнимала её при каждой встрече и говорила:
— Теперь будешь жить, как у Бога за пазухой. С нашим Валерой не пропадёшь.
Первые месяцы брака были тихими и ровными. Валера приносил конфеты, смешил её глупыми историями, приглашал гулять по вечерам. Скандалы? Не было. Упрёков? Тоже. И Вероника почти поверила, что её жизнь — исключение из семейных правил.
Но была одна тема, которая нависала над ними, как туча.
Валера мечтал о ребёнке. О сыне, он это не скрывал. Говорил уверенно, будто уже знал, что назовёт того Серёжей или Егором, будет водить на рыбалку, учить кататься на велосипеде.
А Вероника… боялась.
— Ну почему ты смеёшься? — укоризненно говорил Валера. — Маленький наследник — это же здорово.
— А если девочка? — тихо отвечала она.
— Да хоть две, но сын обязательно. Это ж продолжение рода!
Она улыбалась, но внутри каждый раз что-то сжималось. Все женщины в её семье начинали терпеть, когда появлялись дети. Детей держали ради семьи, а семью ради видимости.
Она не хотела, чтобы её собственная жизнь стала очередным повторением старого сценария.
— Давай позже, Валера, — говорила она, пряча взгляд. — Ну немного позже.
— Ты словно боишься, что дочь хуже сына, — вздыхал он.
— Я боюсь другого… — думала Вероника, но не говорила вслух.
Пять лет спокойствия закончились не громом и не предчувствием беды, а тихим хлопком входной двери. Вероника вернулась с работы раньше: напарница вызвалась подменить её на вечерней смене, и она решила порадовать Валеру ужином. На ходу купила курицу, свежие овощи, хлеб. Поднимаясь по лестнице, думала о чём-то обычном: о завтрашних делах, о новом рецепте, который подсмотрела у соседки.
Но, едва переступив порог, остановилась.
В прихожей стояли два чемодана. Её чемоданы. Эти светло-коричневые, купленные когда-то на распродаже перед отпуском. Вероника опустила пакет, подняла один из чемоданов, открыла… и побелела. Внутри её вещи, аккуратно сложенные платья, джинсы. Нижнее бельё, зачем-то разложенное по пакетам.
Первой мыслью было: «Валера уезжает? Работу сменил? Почему молчал?»
Но через секунду она поняла, что все сложено слишком знакомо, он бы так не упаковал свои вещи.
— Валера?.. — тихо позвала она.
Тот вышел из комнаты. И в его глазах не было ни злости, ни печали.
— Мне объяснишь, что все это значит? — голос дрогнул.
— Да что тут объяснять? — буркнул он и отвернулся.
— Почему мои вещи собраны? Мы же… мы даже не ругались.
Валера усмехнулся, скорее презрительно.
— Вот именно, что «не ругались». Ты думаешь, это нормально, когда жена пять лет бегает от темы детей? Все женщины… — он сделал паузу, словно подбирал слово, — стараются удержать мужчину ребёнком. А ты…
Вероника моргнула, будто получила пощёчину.
— Удержать? Валера… это что вообще значит? Мы же договаривались ждать…
— Это ты договаривалась, — резко отрубил он. — Я ждал. Пять лет ждал! А толку? Ты ни рыба ни мясо. От тебя ни тепла, ни продолжения рода.
Она не верила своим ушам.
— Так… ты меня выгоняешь из-за того, что я не родила тебе ребёнка?
— А из-за чего ещё? — в его голосе звучала хрипотца раздражения. — Зачем мне жена, которая боится родов, детей и всего на свете? Тупоголовая.
Эти слова ударили так, что у Вероники перехватило дыхание. На секунду ей показалось, что ноги перестали держать.
Но она вздохнула, пытаясь удержать остатки достоинства.
— Валера… давай поговорим нормально. Я же не…
— Разговор окончен. — Он махнул рукой, как отгоняют назойливую муху. — Чемоданы бери и выметайся из квартиры.
Он ушёл в комнату, не обернувшись.
Вероника стояла посреди прихожей, сжав пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. Она пыталась собрать мысли, но они расползались, как дым.
Что скажет мать? Вот эта мысль победила всё остальное.
Мать, которая всю жизнь твердила: терпеть… держаться… семью не разрывать ни при каких обстоятельствах. Мать, которая пережила побои и унижения, но не ушла. Она отвернётся. Скажет, что сама виновата.
В горле поднялся комок. Но плакать она не могла, что-то внутри будто окаменело.
Через несколько минут она попыталась, хоть как-то вернуть себе чувство опоры. Сняла куртку, подняла чемодан, хотела занести его в спальню не чтобы что-то доказывать, просто… положить туда, где были её вещи ещё утром.
Но Валера перехватил её на пороге комнаты.
— Я же сказал: выметайся. Это моё место. Твоего здесь больше ничего нет. —Слова звучали так буднично, будто он говорил о ненужной мебели.
Она застыла, потом медленно повернулась и пошла на кухню.
Старенькая раскладушка, которую они когда-то купили для гостей, стояла у стены. «Хорошо хоть так», — подумала она с горечью. Укрылась тонким пледом, смотря в потолок, и пыталась не слышать, как в спальне хлопнула дверь.
В ту ночь она почти не спала. Как не спала и в следующие. Так прошёл первый месяц её невидимости. Второй был ещё хуже.
И только к четвёртому она поняла: жизнь её разрушилась полностью, но боль почему-то стала притупляться.
Четыре месяца прошли так, будто Вероника жила не в собственной квартире, а на чужом полустанке, где её терпят из вежливости, но каждый день дают понять: чем быстрее она уйдёт, тем лучше.
Валера почти перестал замечать её существование. В комнату заходил, словно сквозь неё проходил. На кухне она была только гостьей, которой позволено кипятить чайник и резать хлеб тихо, без шума. О том, чтобы приготовить ужин, не могло быть и речи, первое время она пыталась, но Валера молча выкидывал кастрюли в раковину, а потом стал просто сдвигать тарелки на дальнюю полку.
Вероника всё ждала, что он одумается. Ждала утром, когда слышала, как он собирается на работу. Ждала вечером, когда он приходил, пахнущий чужими духами. Ждала, когда он ронял на стол телефон и улыбался каким-то сообщениям.
Ей казалось: стоит только чуть потерпеть, и кризис пройдёт. Ну не могут пять счастливых лет исчезнуть без следа. Не может Валера так просто разлюбить.
Но однажды вечером она поняла, что терпение — это не ключ, а петля.
Тот вечер начался буднично. Вероника пришла с работы, разогревала себе гречку на маленькой походной плитке, свекровь когда-то подарила, «чтобы на даче было удобно». Кто бы мог подумать, что она пригодится ей в собственной кухне, где уже давно нельзя было пользоваться общей плитой: «Портишь», — бросил как-то Валера.
Она сидела на краю табуретки, когда услышала, как клацает замок. Вошёл Валера. Но был не один. За ним шла женщина на высоких каблуках, в яркой, слишком броской блузке. Волосы до плеч, губы выкрашены алым. И сразу… запах дорогих духов.
Женщина осмотрела кухню, как хозяйка, только что получившая ключи от новой квартиры.
— Это Вероника, — небрежно сказал Валера. — Пока ещё живёт здесь.
«Пока». Это слово ударило сильнее любой пощёчины.
— Долго ещё «пока» будет? — спросила женщина, не глядя на Веронику.
— Нет, недолго, — ответил он.
Вероника встала.
— Кто это? — спросила она почти шёпотом.
Валера пожал плечами, как будто речь шла о какой-то мелочи.
— Моя женщина. Переезжает ко мне.
— В смысле? — глухо переспросила Вероника. — К… нам?
— Ко мне, — отчеканил Валера. — А ты… ты где-нибудь место найдёшь.
Женщина тем временем открыла холодильник, посмотрела внутрь и сморщилась:
— Уберите её вещи. Я не потерплю этот бардак.
Вероника почувствовала, как тело предательски подкашивается.
— Вам… вам не кажется, что вы… — начала она, но женщина резко обернулась:
— Я здесь жить собираюсь. А ты нет. Так что освобождай площадь. И убери свою раскладушку! Почему она, чёрт возьми, стоит на кухне?
Вероника побледнела.
— Потому что… меня выгнали из спальни.
— Так теперь и из кухни выгоняю, — сказала женщина спокойно. — Мне здесь не развернутся.
И повернулась к Валере:
— Нам нужна квартира, а не эта… коммуналка.
Вероника почувствовала, как комок подступает к горлу, но она заставила себя вдохнуть.
— Валера… ты это серьёзно?
— Абсолютно.
— И… куда мне идти?
— Хоть куда. Мне всё равно.
Эти слова окончательно добили.
Развод она оформила через месяц. Подписывала бумаги автоматически, не слушая чиновницу, которая что-то бубнила о сроках и печатях. Вещей у неё было немного, два чемодана и сумка. Жила она теперь в съёмной однокомнатной квартире на окраине.
Но впереди маячил юбилей матери, шестьдесят лет. Екатерина Михайловна заранее звонила, спрашивала:
— Вы с Валерой придёте? Я вас жду.
Вероника тянула до последнего. Не знала, как скажет. Как посмотрит матери в глаза. Ей казалось, что та ударит её словом, как когда-то бил кулаком отец: «Ты первая нарушила. Ты не удержала семью».
Но накануне юбилея сказала себе: надо сказать правду. Надо хоть раз не убегать.
Она пришла вечером. Мать встретила её радостно, обняла, накрыла чай, присела рядом.
— Где Валера? На работе задержался?
Вероника сглотнула.
— Мам… мы… развелись.
Мать не закричала, как Вероника ожидала. Екатерина Михайловна просто обняла дочь крепко-крепко, будто хотела забрать всю её боль.
— Он тебя ударил?
— Нет… выгнал. Другая женщина у него.
Мать вздохнула и покачала головой.
— Значит, правильно сделала, что ушла. Даже если не сама ушла, всё равно правильно. Сейчас жизнь другая, доченька. И унижаться перед мужиком — последняя глупость. Терпеть можно, когда человек достойный. А если нет, беги. —Вероника не верила своим ушам.
— Мам… ты всегда говорила…
— Говорила. Потому что сама была глупой. Да и время было другое. Ты не повторяй мою жизнь. Но в следующий раз думай хорошо, прежде чем замуж выходить. Хотя замуж… надо выходить. Женщина одна, будто дерево в пустыне.
Вероника усмехнулась сквозь слёзы:
— Мам, а куда мне сейчас идти? Впереди пусто.
— Ничего, — мягко сказала мать. — Оглянись назад, там туман. Впереди тоже. Так всегда бывает, когда жизнь начинается сначала.
