— И как ты только можешь его терпеть, мне совершенно непонятно! На твоём месте я бы так ему врезала, что он полетел бы быстрее, чем способен что-либо разглядеть! — негодовала сестра, которая трудилась в подчинении у Люды.
Она бросила в общую гору два увесистых кочана капусты и отряхнула с ладоней жёлтую пыль. Люда окинула опытным, оценивающим взором всё поле и работающих на нём людей, после чего внесла несколько записей в свой журнал.
— Да ладно… Оставь. Мне всё равно, — сипло проговорила Люда и махнула рукой, после чего крикнула: — Товарищи, хватит бездельничать! Да-да, обращаюсь именно к вам! Едва приступили к работе и уже устроили перерыв! Возвращаемся к уборке урожая, к концу дня это поле должно быть полностью очищено! — отчитала она двух мужчин, занимавшихся погрузкой капустных кочанов в кузов автомобиля.
— Нет уж, Люда, ты его совсем разбаловала, — не унималась Нина, — где это видано, чтобы муж прилюдно мог поднять руку на свою жену! И хорошо бы за какой-то проступок, а он ведь машет кулаками, когда ему что в голову взбредёт! — и, выдержав небольшую паузу, продолжила: — люди над тобой смеются, Люд, все поля под твоим надзором, ты образцовый бригадир, а собственного супруга так распустила.
— Это уже касается исключительно моей личной жизни, Нина, прошу не лезть не в своё дело, — жёстко парировала Люда, — после обеденного перерыва я снова заеду, проконтролирую, с какой скоростью вы работаете.
С этими словами она направилась к краю поля, где её ожидала лошадь, запряжённая в лёгкую повозку.
Рабочий день бригадира совхоза был расписан буквально по минутам. К десяти утра необходимо было проверить ход уборки свёклы, к половине одиннадцатого она уже должна была находиться на капустном поле, чтобы оценить темпы работы — успели ли собрать остатки урожая до наступления вечера, — после чего предстояло скакать несколько километров и удостовериться, готово ли третье поле к засеву озимой пшеницы. Помимо этого, требовалось следить, не застрял ли где-нибудь трактор, не сломался ли грузовой автомобиль, не стало ли кому-нибудь плохо под палящим солнцем калининской земли. В случае подобных происшествий Люда либо сама оказывала необходимую помощь, либо мчалась вызывать соответствующего специалиста. И так продолжалось изо дня в день. Пешком преодолевать такие расстояния было абсолютно невозможно, а дополнительного транспорта с шофёром в колхозе не имелось, поэтому Люда разъезжала на своей бричке.
Как работница она была исключительно ценной, с председателем одного из отделений совхоза «Дмитрогорский» они действовали в унисон, и когда тот на утренних планерках особенно распалялся, перечисляя все пункты плана, который должна была выполнить Люда (в девять — на кукурузном поле, в четверть десятого — на гречихе, в 9:45 — на сенокосе, находившемся в пяти километрах от предыдущего), бригадир не выдерживала и, хватая себя за горло, словно боясь, что оно лопнет от резких, причиняющих боль хрипов, возникавших при повышении тона, восклицала:
— Евгений Прокофьич! Да что же это творится! И здесь я должна быть! И там я должна быть! Хоть бы вы немного подумали! Не могу же я быть в нескольких местах одновременно!
Сотрудники, собравшиеся в кабинете, взрывались дружным смехом. Их забавляло как праведное возмущение Люды, так и её хриплый, сорванный голос, который вырывался из гортани подобно камню, вылетающему из широкой водосточной трубы, — он гремел, резал слух и заставлял неподготовленных людей внутренне сжиматься. За этот уникальный голос её все в деревне так и прозвали — Люда-хрипушка.
Председатель в ответ на её выпады тоже лишь усмехался:
— Ничего, Людмила, ничего, ты у нас ударница труда, со всем справишься.
И Люда гнала свою лошадь что есть мочи по проселочным дорогам калининской глубинки. Она справлялась. Ей нравилось, когда ветер бил ей в лицо, когда запах дорожной пыли внезапно сменялся пленительным, сладким благоуханием цветущей гречихи, над которой гудел рой пчёл; даже аромат тракторного солярного масла с примесью ржавого металла был ей чем-то родным и приятным. Уже двадцать пять лет Люда трудилась в этом совхозе. Свой трудовой путь она начала с посевных и уборочных работ на полях.
Вся её внешность излучала силу и стойкость духа. Суровые миндалевидные глаза оттенялись волосами каштанового оттенка, плотно сжатые губы не любили пустых разговоров, а крепкое, собранное тело с прямой спиной говорило о здоровье и мощи. Если в её фигуре и присутствовала некая изящность, то исключительно деревенская, рабочая, прочная. Ни единой лишней складки, ни малейшего признака дряблости нельзя было обнаружить в её теле — оно казалось выкованным из стали. И потому, когда её бил муж, она не ощущала физической боли; это было похоже на то, как двухлетний ребёнок бьёт кулачками по ноге матери — обидно лишь на душевном уровне. Побои Люда переносила молча и никогда не отвечала тем же. На это у неё были свои причины, известные только ей и её мужу.
Впервые он ударил Люду на следующее утро после брачной ночи — сильно, изо всех сил всадив кулак в её расслабленный живот, когда она ничего не подозревала. В ту ночь Аким узнал, что Люда не была девственницей. Никакого разговора на эту тему между молодыми супругами не последовало. Люда безмолвно приняла заслуженное, как она считала, наказание и невольно вспомнила героиню одного романа, у которой была схожая судьба. А заключалось дело в том, что девственности Люду лишил пьяный отчим.
Одним вечером, когда ей было семнадцать, её мать, которая слегла с сильной лихорадкой, велела Люде проверить в сарае корову, которая мычала не переставая. Оказалось, что телёнок просунул голову между планками деревянной изгороди и застрял, а корова Зорька, как мать, звала на помощь хозяев. Люда помогла малышу освободиться и уже собиралась выходить из сарая, как вдруг в дверях возник вернувшийся с пьянки отчим. Люда успела издать короткий взвизг, прежде чем он зажал её рот своей огромной, шершавой лапищей и повалил на сложенное справа от входа сено. Мужик он был громадный и сильный. Боясь потревожить больную мать, Люда выплакала всю свою боль в подушку, а на следующий день отчим упал перед ней на колени и умолял о прощении. Больше он к ней не прикасался, об этом случае никто не узнал, но дело уже было сделано.
С тех самых пор муж и начал регулярно избивать Люду — по любому поводу и без оного, прекращая лишь на время её двух беременностей. В его присутствии Люда всегда была настороже и принимала его удары как нечто само собой разумеющееся, а Аким, уже давно позабывший свою былую обиду, колотил жену просто по привычке и отчасти из-за зависти к её должности.
После завершения уборочной страды, когда лужи стали покрываться первым звенящим льдом, Люда с Акимом собрались поехать в город на рынок; с ними был их младший пятнадцатилетний сын, а дочь к тому времени уже жила отдельно, выйдя замуж. На остановке собралась разношёрстная публика: все работники совхоза, находившиеся под началом Люды, их жёны, а также местные пожилые женщины.
Когда подошёл автобус, толпа сгустилась у дверей, и Люда нечаянно наступила на ногу одной из старушек. Та вскрикнула от боли, поскольку на ступне у неё была болезненная мозоль. Аким, не задумываясь о том, что вокруг люди, по старой привычке ударил Люду кулаком по лицу, у неё разбилась губа и выступила кровь. Народ возмутился, люди начали набрасываться на Акима с упрёками, сын принялся выталкивать его из толпы, крича, чтобы отец убирался домой, называя его ненавистным, злым, несправедливым…
— Оставьте его. Всё в порядке, — заступилась за мужа Люда и сурово обвела собравшихся острым взглядом.
— Но Люда! Ты же бригадир, лицо колхоза, нет, нельзя так это оставлять! — продолжали возмущаться люди.
— Оставьте, сказала. Поехали, Аким.
И супруги, словно ничего не произошло, вошли в автобус. Люда сидела с каменным, непроницаемым лицом, проглатывая все слёзы внутрь, оставаясь внешне абсолютно невозмутимой.
А спустя полтора месяца у местного клуба проходили новогодние гуляния. Мужчины выпили и начали дурачиться — выяснять, кто кого сможет забросить в сугроб. Женщины, в числе которых была и Люда, стояли поодаль и смеялись. Дошла очередь и до Акима.
— Ну, кто со мной померится силой? Кто? — задирался Аким, воинственно размахивая руками.
Он считал себя первым силачом, ведь за долгие годы успел поднять свою самооценку за счёт жены. Пусть она и бригадир, а он простой тракторист, зато он вот как умеет держать в ежовых рукавицах главную женщину в деревне! Годы не пощадили Акима: к сорока шести годам он стал сухопарым и обзавёлся серо-жёлтым лицом заядлого курильщика. Люда же, напротив, по-прежнему выглядела мощной и крепкой женщиной.
— И что же? Неужели все струсили? Давай, Вовка, выходи! — обратился он к одному из мужчин, и тот уже собрался выйти, но его оттолкнула Люда.
— Я с тобой поборюсь, — прохрипела она своим стальным голосом.
Все мужчины, включая Акима, рассмеялись. Где это видано, чтобы баба состязалась в силе с мужиком? Аким, уверенный в своей победе, великодушно согласился снизойти до поединка с женой. Сначала они упёрлись друг в друга, и Аким с изумлением и злостью почувствовал, что под напором жены он начал скользить назад по утоптанной снежной площадке. Затем Люда мстительно улыбнулась, подхватила мужа за грудки и, словно тряпичную куклу, швырнула в высокий сугроб.
Хохот стоял такой, что с веток деревьев начал осыпаться снег. Аким поднялся, отряхнулся, посмотрел на Люду, замершую в холодной, невозмутимой позе, и с позором ретировался с поля боя. Домой он не возвращался три дня, а потом всё утихло: он отошёл и вернулся. Однако с того самого дня Аким стал тихим и больше не трогал свою жену, старался делать вид, словно ничего и не было. Да только люди местные не забывали и передавали её из уст в уста… так и дошла она сквозь время до наших дней.
