Рассвет застал бабушку Лиду на кухне. В окно билось первое солнце, золотя края половика и отражаясь в начищенных до блеска медных кастрюлях. На столе горкой возвышались куличи — два больших, с изюмом и цедрой, и три маленьких, для внуков. Рядом лежали крашеные яйца: красные, желтые, с узорами из листьев, которые она собирала в саду еще с осени. Запах ванили и корицы витал в воздухе, но сегодня он казался горьким.
— Опять одна… — прошептала Лида, проводя ладонью по скатерти, будто стирая невидимые крошки.
Телефон на подоконнике молчал. Она сама звонила сыновьям накануне, вечером, когда солнце уже садилось за крыши соседских домов.
— Алло, Витя? Это мама. Пасха завтра… Может, приедете? Детишек привези, куличей напекла…
— Мам, ну ты же знаешь, у нас дача. Лиза с работы не отпустит, а без неё я не могу… — голос старшего сына дрожал от напряжения, будто он бежал куда-то, прижимая трубку плечом. — В следующий раз, ладно?
«Следующий раз» повторялся уже десять лет.
— Сережа? Это я… Погода хорошая, снег растаял. Внуки бы на речку сходили…
— Мам, мы в Крым уезжаем. Машину купили, тест-драйв… — младший сын смеялся, и в его смехе Лида слышала ту самую беззаботность, с которой он в детстве убегал играть в футбол, забыв про обещанный ремонт крыльца.
Андрей, средний, даже не взял трубку. Вместо него ответил автоответчик: «Оставьте сообщение». Она не стала.
— Господи, прости их… — Лида перекрестилась на уголок с иконами, где лампадка давно догорела до конца. — И меня прости… Не уберегла, видно…
Воспоминания нахлынули внезапно, как весенний ливень. Вот она, тридцать лет назад, стоит у этого же стола, но тогда вокруг сидели все трое — Витя с синяком под глазом после драки во дворе, Сережа, уплетающий пироги, Андрей, который упрямо не хотел есть манную кашу. Муж, Коля, гремел самоваром, смеялся громче всех. Теперь Коли нет. Ушел внезапно, как гаснет спичка — быстро и без слов.
— Мам, а мы когда на озеро поедем рыбачить, как мы с отцом ездили? — спросил тогда десятилетний Витя, тыча вилкой в котлеты, — Ты же обещала научить меня разжигать костёр!
— Летом, Витенька. Летом… — отвечала она, не глядя на сына.
Лето так и не наступило.
***
— Может, в город переехать? — спросила она вслух, обращаясь к портрету мужа на комоде. Тот молчал, улыбаясь с фотографии.
В городе было шумно. Магазины пестрели яркими вывесками, подростки в наушниках сновали мимо, смеясь над чем-то своим. Лида однажды купила хлеба и молока, постояла у витрины с куличами — фабричные, в упаковках, не такие, как её.
— Бабушка, вам помочь? — продавщица, девушка с розовыми волосами, смотрела с жалостью.
— Нет, спасибо… Я просто… — Лида сжала пакет с продуктами. — У меня свои куличи…
Вернувшись, она вынула из буфета старый альбом. Фотографии выцвели, но лица угадывались: вот она с Колей на свадьбе, вот сыновья с воздушными шарами, вот Пасха 1985 года — стол ломится от еды, все улыбаются.
— А помнишь, как Сережка яйцо разбил? — спросила Лида портрет. — Ты так ругался… А оно ведь пустое было, бумажное…
Слезы капали на страницу, размывая чернила.
***
Вечером она все же решилась. Набрала номер Андрея, хотя знала, что он не ответит.
— Сынок… — голос дрожал. — Я понимаю, ты занят. Но если бы ты знал… Как тут тихо…
В ответ — тишина. Только где-то вдалеке, за окном, были слышны голоса. Андрей не знал, что ответить. Стыдно было, что мать в одиночестве сидит в пустом доме. Жена была против ехать на все выходные в деревню.
Лида достала из печки кулич. Он подгорел снизу — отвлеклась на воспоминания. Отломила кусочек, пожевала.
— Вкусный, — сказала она вслух. — Как раньше…
Но ком в горле не давал проглотить.
Рассвет застал её спящей за столом. На пороге стоял Андрей. Опухшие глаза, руки трясущиеся — видно, всю ночь за рулём гнал.
— Мам… Прости… — он неловко топтался на месте. — Лиза всё-таки разрешила на денёк… Дети в машине…
Лида вскочила, уронив стул.
— Внучата! — закричала, выбегая на крыльцо. — Сашенька! Машенька!
Дети, сонные и взлохмаченные, вбежали в дом, оставляя грязные следы на полу.
— Бабушка, а где твой кулич? — спросил пятилетний Саша.
— Вот он, родной… — Лида поставила кулич перед внуком, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза.
Андрей молча достал из сумки пасху и крашенки. На боку у пасхи красовалась трещина — видно, помяли в дороге.
— Мам, я… — начал он, но Лида прижала его к себе, вдыхая запах бензина и дороги.
— Ничего, сынок… Ничего… Хорошо хоть ты приехал, а то твои браться даже трубки от матери не берут.
Солнце поднялось высоко, заливая светом стол с едой. Куличи, яйца, улыбки. Не хватало только Коли. Но Лида знала — они здесь, в каждом луче, в каждом смехе внуков.
— Христос воскресе! — сказала она, касаясь холодной иконы.
— Воистину воскресе… — эхом отозвался Андрей.
«Хорошо бы братья бы приехали, собраться бы раз в жизни всей семьёй»
Лида отломила кусочек кулича, и крошки посыпались на старую скатерть — ту самую, с вышитыми подсолнухами, что когда-то порвала Маша, внучка Серёжи. Андрей, ссутулившись, вертел в руках отцовский фотоаппарат — старый «Зенит», который Коля берёг больше собственных очков.
— Отец бы велел тебе это убрать, — Лида кивнула на аппарат. — Говорил: «Не трогай без дела, сломаешь».
— А помнишь, как Витя уронил его в речку? — Андрей осторожно провёл пальцем по треснувшему объективу. — Ты тогда весь день плакала… А папа…
— Папа выловил его сетью, — договорила Лида. — И всё повторял: «Главное — не сердце разбил, а остальное починим».
За окном зашуршал дождь — мелкий, как пудра. Лида потянулась к окну, чтобы закрыть створку, и вдруг замерла: во дворе, под раскидистой яблоней, стояли две машины. Старая «Волга» с помятым крылом и новенький внедорожник, весь в грязи.
— Андрюша… — голос её дрогнул. — Смотри…
Андрей выронил фотоаппарат. Тот глухо стукнулся о пол, подкатившись к порогу, где уже стояли два силуэта. Высокий, с седыми висками — Витя. И коренастый, с шрамом на щеке — Серёжа. Оба мокрые, как в детстве, когда прятались от грозы в сарае.
— Мам… — Витя шагнул вперёд, но остановился, увидев на столе кулич. — Мы… мы просто проезжали мимо…
Серёжа молчал. Только достал из кармана пакет — там лежали три крашеных яйца, вымазанных в дорожной пыли.
— Лиза передала, — соврал он. — Сказала… сказала, что ты любишь с узорами.
Лида медленно встала. Скатерть прилипла к ладоням — от кулича остался мёд.
— Как же вы все постарели… — прошептала она. — Совсем как тогда, когда отец…
Андрей вдруг резко встал, опрокинув стул.
— Вы его даже на могилу не приходили! — закричал он. — Десять лет! Десять пасх! А он… он ведь вас ждал!
Витя сжал кулаки:
— Мы… мы не знали, как…
— Не знали?! — Андрей схватил со стола фотографию — там отец держал на руках пятилетнего Серёжу. — Он каждое письмо писал! А вы… вы даже с ним попрощаться не приехали.
Лида вдруг засмеялась — тихо, горько.
— Хватит, — сказала она. — Садитесь. Кулич остынет.
Серёжа и Витя сели на старые места — там, где когда-то сидели за уроками, пряча двойки по математике.
— Папа бы вас пристыдил… — Андрей всё ещё дрожал. — За то, что мать одну оставили.
Лида положила руку ему на плечо:
— Он бы вас простил.
Витя вдруг разрыдался. Слёзы падали на крашенку, смывая узор из листьев.
— Прости… — шептал он. — Просто… просто я боялся, что ты… что ты нас выгонишь, даже разговаривать не станешь…
Серёжа достал из машины старую гитару — ту самую, на которой отец пел колыбельные. Струны поржавели, но когда он провёл по ним рукой, звук вышел чистым, как в детстве.
— Давай нашу Серёг, — попросил Андрей. — Как тогда, когда с армии вернулся. Про маму.
Лида закрыла глаза. Дождь барабанил по крыше, смешиваясь с аккордами.
— Христос воскресе… — начала она.
— Воистину воскресе… — отозвались сыновья.
И в этот миг за окном промелькнула тень — будто отец, улыбаясь, прошёл мимо яблони, придерживая на ветру шляпу.
