Скрип открывающейся двери заставил Эрику нервно вздрогнуть. Её уши сразу же уловили противный скрежет старческого фальцета, который был ей слишком хорошо знаком, а также сопровождавшие его шуршание и тяжелое шарканье ног. По ее телу тут же прокатилась неконтролируемая дрожь, а разум оказался во власти дикого, всепоглощающего чувства тревоги.
— В чём дело, бабушка? — раздался вопрос Игоря, её мужа. — Ты не можешь найти свою комнату?
— Какая там комната! — прохрипела старуха, звали её Дуся, с истерикой в голосе. — Опять эти соседи устроились у стены, подслушивают! Слышишь, как они стаканом по штукатурке водят, место себе поудобнее ищут, бессовестные?! Пошли вон, вам тут не на что смотреть!
Из соседней комнаты донесся плач младенца. Эрика с силой сжала в руке кухонный нож. Она как раз нарезала морковь для жаркого, и всего пятнадцать минут назад ей с огромным трудом удалось уложить своего шестимесячного сына. Начинается опять… А как тихо и благодатно они прожили целых десять дней, пока бабы Дуси не было в доме!
— Бабуля, да никто за нами не следит. Соседи на работе, их дома нет, — попытался успокоить её Игорь.
— А вентиляцию ты заклеил, как я говорила? Не хочу, чтобы они опять в ванной за мной подглядывали!
— Ещё нет, но обязательно заклею. Бабушка, ты устала с дороги, давай я отведу тебя до кровати и принесу немного супа. Эрика, наверное, уже его приготовила.
— Первую ложку ты сам попробуй, они могли яд туда подсыпать! А лучше пусть эта Эрика при мне глотнёт, раз она варила, вот пусть и отвечает, если кого попало в дом пускает… О-хо-хо… — старуха согнулась, потирая больную поясницу. — И где она вообще?
Ребёнок в соседней комнате заходился в плаче уже по-настоящему. С каменным, ничего не выражающим лицом, Эрика прошла мимо бабы Дуси в детскую. Никаких приветствий между женщинами не прозвучало; Эрика лишь бросила на мужа яростный взгляд, в то время как он вешал на вешалку потрёпанное пальто старухи.
— Это что ещё за шум? — не поняла баба Дуся. Она только сейчас осознала, что слышит детский плач.
— Это ребёнок проснулся.
— Ну и беспокойный же он, весь в мать. Молока твоего ему, я гляжу, не хватает, грудь-то у тебя неразвитая, как у нерожавшей козы. А вот твой отец у меня богатырским сном спал, его бы и танк не разбудил.
— Ещё бы! Вам-то не довелось жить под одной крышей с сумасшедшей старухой… — пробормотала себе под нос Эрика, укладываясь рядом с сыном. — Вам государство квартиры давало, а мы тут на сухомятке сидим.
Мальчик, найдя материнскую грудь, почти мгновенно успокоился. Эрика лежала с ним, прислушиваясь к тому, как Игорь устраивает бабу Дусю на её кровати, и как жалобно заскрипела ненавистная ей панцирная сетка, прогнувшись под тяжестью дряхлого тела. Баба Дуся наотрез отказывалась расставаться со своим старинным железным ложем, с кованым изголовьем, не раз выкрашенным белой краской.
Художник Пластов А.А.
Идея совместного проживания с бабушкой мужа не вызывала у Эрики энтузиазма с самого начала, однако, чувствуя себя в браке не равноправным партнёром, а скорее «при муже», она не стала занимать непримиримую позицию. Изо всех родственников, включая двоих детей и троих внуков, лишь Игорь проявил сострадание к пожилой женщине и взял на себя заботу о ней. Молодая семья переехала к бабе Дусе, и все тяготы по уходу за немощной старухой легли на плечи двоих. Эрика отдавала себе отчёт, что её муж руководствуется не только альтруизмом — он рассчитывал впоследствии получить бабушкину квартиру в собственность, и баба Дуся уже оформила соответствующее завещание. Вот только умирать она никак не собиралась… Впрочем, Игорем двигали не только корыстные побуждения — он искренне жалел бабку, был к ней привязан с детских лет и по-настоящему любил.
За девять лет супружеской жизни у пары родилось двое детей: старшему исполнилось шесть, а младший появился на свет всего полгода назад. Несмотря на то, что Эрика уделяла бабе Дусе массу времени и сил, та не питала к жене внука тёплых чувств: постоянно её ругала, оскорбляла и даже выгоняла из дома несколько раз, пока ещё была в состоянии хоть как-то обслуживать себя самостоятельно.
Помимо физических недугов, у бабы Дуси стали проявляться и серьёзные психические расстройства. Сначала её бред казался относительно правдоподобным: то соседи про неё сплетничают, и она это слышала, то ей казалось, что за окном поют песни в честь Дня Победы, хотя на дворе стояла зима… Мало ли, может, у старушки просто острый слух, и она слышит чьё-то радио, а они, молодые, не улавливают. Эрика с мужем постоянно пытались разубедить её насчёт соседей, даже ходили к ним выяснять отношения, стыдливо говоря: «Нехорошо, знаете ли, подслушивать…» Возвращались, конечно, ни с чем. «Тебе померещилось, бабуля, они клянутся, что им нет до тебя никакого дела». Баба Дуся злилась, считая, что молодые принимают её за дуру и просто над ней насмехаются. Однажды, когда Эрика мыла её в ванной, старуха заставила её выключить свет и делать всё как можно тише, потому что, по её мнению, потолок был стеклянным, и соседи через него подглядывали. Вот тогда-то Эрика и поняла окончательно: рассудок бабы Дуси, равно как и её тело, помутился старости.
Если Игорь задерживался на работе, баба Дуся заливалась горючими слезами и сообщала своему пяти-шестилетнему правнуку, что ей позвонили и сообщили ужасную новость: Игорю оторвало голову строительным краном. Если случалось так, что старуха оставалась дома одна даже на час, Эрику по возвращении часто встречала полиция, вызванная самой же бабой Дусей: та якобы видела грабителей, насильников или тех же соседей, проникших в квартиру через дыру в потолке.
Баба Дуся свято верила в свой бред. По ночам она иногда принималась громко кричать, потому что американские агенты бросили в её комнату дымовую шашку. Маленький сын Эрики уже твёрдо усвоил: прежде чем войти в открытую дверь квартиры, нужно принюхаться — нет ли запаха газа, и если он есть, то ни в коем случае не включать свет, а бежать открывать окна. Потому что баба Дуся иногда открывала конфорку на плите, забыв, что нужно её поджечь.
Дверь в свою комнату баба Дуся запрещала закрывать: ей необходимо было видеть всех, кто проходит по коридору. Эрика не могла спокойно пройти на кухню — старуха непременно останавливала её и просила что-нибудь принести, поправить, помочь, подать. Бесконечные стоны и кашель, бесконечные громкие просьбы… У Эрики не было возможности ни спокойно поиграть с ребёнком, ни уложить его спать, ни даже сходить в туалет. Из-за того, что баба Дуся плохо слышала, Эрике приходилось постоянно на неё кричать, и если ребёнок в этот момент спал, он неизменно просыпался, разрывая Эрику между двумя этими обязанностями.
К тому времени, как младшему сыну исполнилось полгода, психика Эрики представляла собой один сплошной оголённый нерв; её здоровье пошатнулось, сон стал поверхностным и тревожным, и она начала срываться на детей, мужа и даже кота по любому поводу и без. Её мучило чувство жалости к мужу, она пыталась его понять и поддержать, ведь ему тоже было нелегко. Но когда он привёз бабу Дусю домой после очередной выписки из больницы, Эрика, успевшая за её отсутствие вкусить все прелести спокойной жизни, спустя пару дней не выдержала:
— Я больше не в состоянии так жить. Я не могу находиться в такой атмосфере. Мы обязаны съехать, снять своё жильё, я не выдержу…
— У нас нет денег на аренду другой квартиры.
— У меня нервный срыв, я не знаю, что со мной происходит! — взмолилась Эрика. — Я больше не могу… Стоит мне только услышать её голос, меня начинает трясти, я хочу кричать, рыдать, бежать куда глаза глядят!.. Мы должны что-то решить! Подумай, в каких условиях растут наши дети!
— Я поговорю с ней, чтобы она говорила потише.
— Нет! Я не хочу её больше видеть! Хочу забыть, как страшный сон!
— Ты тоже когда-нибудь состаришься! Это наш долг!
— При такой жизни я до пенсии не доживу, не то что бы кто-то стал за мной ухаживать!
Игорь отказался потакать, как он считал, капризам жены. Он договорился с соседкой, чтобы та за небольшое вознаграждение помогала Эрике по мере необходимости. Но и здесь у Эрики нашлась своя «точка» — она панически боялась просить кого-либо о помощи, не могла перебороть себя, поэтому отвергла предложение мужа. После серьёзной ссоры с Игорем Эрика начала собирать вещи, чтобы уехать к родителям… Однако в итоге всё распаковала обратно. Ведь она его жена и должна поддерживать его во всём. В те выходные Игорь в одиночку ухаживал за бабой Дусей: менял подгузник, купал, кормил и выслушивал все её бредовые идеи. Эрика всегда помогала ему раньше, они делали всё вместе, но в те дни она просто не могла заставить себя переступить через отвращение — она выстроила вокруг себя глухую стену. Для неё бабы Дуси как будто не существовало. Выходные мужа закончились, начались рабочие будни, и Эрика с ужасом осознала, что теперь её очередь ухаживать за старухой, помимо всех материнских обязанностей, и часто — в ущерб им.
Был вторник. Эрика вышла на прогулку с коляской. Чтобы попасть в парк, нужно было перейти по светофору оживлённое шоссе. Зелёный сигнал ещё горел, но Эрика стояла на месте. Она слегка покачивала коляску из стороны в сторону, погружённая в глубокую задумчивость. До красного света оставалось двадцать секунд.
Её нервы были натянуты до предела. Она больше не могла так существовать.
Пятнадцать секунд.
Это была полная безысходность. Невыносимо. Нестерпимо. Будь проклят тот день, когда она согласилась выйти замуж за Игоря! Он погубил её молодость, заставив жить с этой безумной каргой!
Семь секунд.
На противоположной стороне дороги появился Игорь, вышедший в магазин за сигаретами. Он заметил Эрику и дружески помахал ей рукой, но та не видела его, да и вообще ничего вокруг не замечала. Игорь остался стоять на месте, так как уже не успевал бы перейти дорогу.
Зажёгся красный. Первые автомобили пронеслись всего в паре метров от Эрики, окатив её ветром от скоростного потока и запахом выхлопных газов. В голове у Эрики что-то щёлкнуло — не слыша ничего вокруг, она резко толкнула коляску вперёд на проезжую часть и шагнула следом за ней прямо под колёса. На той стороне дороги Игорь вскрикнул и беспомощно дёрнулся вперёд… Воздух разорвали оглушительный визг тормозов, отборная ругань водителей и возгласы толпы пешеходов.
— Женщина, вы что это делаете?!!
Мужчина лет сорока и парень, похожий на его сына, успели оттащить Эрику вместе с коляской назад. Ещё сантиметров пять — и коляска неминуемо столкнулась бы с автомобилем.
— Дура безмозглая! — крикнул ей испуганный водитель, высунувшись из окна.
У Эрики словно разложило уши, и она наконец очнулась. Люди, поворчав и покачав головами, стали переходить дорогу на вновь загоревшийся зелёный. К ней подбежал муж и, покраснев как рак, начал её отчаянно ругать. Эрика рыдала.
— Я же говорила тебе, что больше не могу! Это тупик! Это безысходность! У меня психика не выдерживает! Всё, с меня хватит!
Спустя неделю Игорь встретился со своей матерью и дядей, чтобы решить судьбу бабы Дуси. На семейном совете было принято решение поместить её в частный пансионат для престарелых. Оплату покрывали её же пенсия, а оставшуюся сумму разделили между собой трое: мать Игоря, его дядя и он сам.
Испытывала ли Эрика чувство вины после того, как бабу Дусю отвезли в пансионат? Нет, она просто впервые за долгое время выдохнула с глубоким облегчением. Мать Игоря и его дядя, родные дети бабы Дуси, за глаза начали считать Эрику неблагодарной, эгоистичной дрянью. Они высказывали это Игорю, но он ничего не передавал жене. Он оказался единственным родственником, кто навещал старуху в пансионате раз в две-три недели. Кормили там неплохо, и в целом баба Дуся была довольна: её вывозили на прогулки, у неё появились подруги, сиделки читали им книги, а по вечерам можно было перекинуться в карты…
— Глянь-ка, Игорёк, какой маникюр мне сиделка сделала, а? Красиво? — повертела баба Дуся перед носом внука своими розовыми, аккуратно подпиленными ногтями.
— Конечно, бабуль, ты у меня всегда была первой красавицей.
Он помнил её ещё не такой старой и довольно бодрой. Баба Дуся была для него олицетворением тёплой и уютной картинки из детства. Когда-то она умела любить его так, как не мог больше никто.
— Бабушка.
— А?
— Я тебя люблю. Ты ведь не обижаешься на меня за всё это? — Игорь неопределённо махнул рукой в сторону здания пансионата.
— На что обижаться-то, внучек? Мне тут спокойнее, даже лучше. Шпионы, правда, и тут меня выследили, но хоть в окна не лазят и в постель не приходят, за что уже спасибо.
