— А любить их не за что! Тоже мне. Ах ты негодник, ну я тебе… — Люда с размаху провела шваброй по сырому полу, задев кроссовки убегающего мальчишки. Тот едва удержался на ногах, поскользнувшись на мокрой плитке. Светловолосый, с бледным лицом и светлыми глазами, он испуганно оглянулся на грозу школьных коридоров — техничку Людмилу, прозванную учениками Людой-занудой.
— Ты куда прешь, как угорелый?! — прошипела она, сверкая глазами. — Слепой, что ли? Только что пол вымыла!
— П-п-п-просто… у м-меня… нулевой урок, — от волнения Лёша, как всегда, начал заикаться. — Индивидуалка по математике… с Натальей Викторовной…
— Плевала я на твои «индивидуальки2! — Людмила покраснела от злости, сжимая ручку швабры. — Чужой труд топтать — это первое дело? Мать не учила уважать людей? Ах да, учиться этому некогда! Цифры — вот что главное! — голос ее дрожал. — А совесть нынче не в цене! Мы же уборщицы — тряпки! Об нас ноги вытирают! Чего уставился, как одуревший? Брысь отсюда!
Лёша, глубоко оскорбленный, часто заморгал светлыми ресницами и рванул прочь.
— Людмила! — властный окрик заставил ее вздрогнуть. Перед невысокой фигурой техработницы возникла завуч с суровым, ястребиным взглядом. — Людмила, сколько можно?! Опять хамите детям! Жалобы идут сплошным потоком!
В темно-карих глазах Люды, утопавших в сети морщин, мелькнул страх. Она попыталась взять себя в руки:
— А вы не видели? Я же только намыла…
— Ребенок мог не заметить! У него своих дел полно! — отрезала завуч. — Нельзя так грубить! Делайте замечания по-человечески. Не заставляйте меня снова тащить вас к директору.
— Ладно, Клар Лексевна, простите, — покорно опустила голову Люда.
— Александровна! — поправила та, раздраженно поджимая губы.
— И она тоже пусть меня простит.
— Вы что, издеваетесь?! Я — Клара Александровна!
— Ой, простите, ради Бога! — Люда развела руками с наигранным испугом. — Да ведь все за глаза вас Клар Лексевна да Клар Лексевна зовут, я и спутала.
— Никакого сходства! Ладно, — фыркнула завуч и зашаркала каблучками по блестящему полу в сторону кабинета.
Люда снова взялась за швабру. Полчаса — и сюда ворвется шумная орда, растопчет чистоту, а старшеклассники, бесстыжие дылды, еще и ехидные колкости в ее адрес отпустят.
— Людмила-нудила! А вон там, в углу, ваш любимый мусорок не убрали! Ха-ха! — донеслось из толпы.
— Чего сказал?! Повтори! — Люда грозно трясла шваброй, хотя прекрасно расслышала слова долговязого парня. Старшеклассники, хихикая, ловко уворачивались от швабры и скрывались в классах. Ударить их Люда, конечно, не решалась. Зато на малышах и средних классах она отрывалась по полной, яростно следя, чтобы никто не смел ступить в холл без сменки. Две другие техработницы лишь покатывались со смеху, наблюдая за неуравновешенной коллегой. Директор периодически вызывал Люду на ковер, она клялась исправиться, но все оставалось по-прежнему. Найти замену на такую копеечную зарплату было нереально, другие ставки пустовали или менялись, а Люда была неизменным, хоть и проблемным, звеном.
Художник Эрик Бауман
Мало кто догадывался, что дома у Люды был ад. Муж-бездельник пил и бил ее. Взрослые дети забыли о матери, вспоминая лишь когда нужны были деньги. И Люда была рада даже такому вниманию, откладывая для них каждую копейку. Она невообразимо экономила: ела мясо только в школьных котлетках, которые иногда давали повара, ходила в магазин за хлебом да самой дешевой крупой. Вода из крана день и ночь капала в подставленный таз (чтоб счетчик не накручивал), а холодильник чаще стоял выключенным — экономия на электричестве да и хранить там было нечего. Одежду покупала лишь когда старая окончательно превращалась в лохмотья. Мрак и нищета въелись в ее лицо, покрытое серыми морщинами. И выхода не было — все поезда давно ушли. Потому на работе Люда и вымещала всю накипевшую злобу на детях.
Близящиеся новогодние каникулы не сулили Люде ничего, кроме бесконечных дней взаперти с буйным мужем, новых синяков и пьяного угара. Накануне праздника она стала совсем невыносимой.
— Смотри-ка на них! — шипела она коллегам, наблюдая, как после звонка ученики толпой валят в холл, собираясь домой. Она стояла, скрестив руки на груди: колючая, ворчливая и… жалкая. — Дома маманьки ждут, праздник готовят! Любят их, холят! А эти балбесы и не ценят! Эгоисты! Хоть бы раз в жизни кто конфетку мне подарил! Честное слово, девчата, ни разу! Ни один человек! Чего ухмыляешься?! Иди отсюда! — неожиданно рявкнула она на того самого светловолосого Лёшу, которого отчитала неделю назад и уже забыла. Алёша, невольно услышавший последние слова, вздрогнул и юркнул в раздевалку.
— Маменькин сынок! — буркнула себе под нос Людмила.
В последний перед каникулами Лёша пришел в школу чуть раньше. Подойдя сзади к Люде, надраивавшей пол, он неуверенно позвал:
— Л-людмила… э-э-э… — он запнулся, поняв, что не знает отчества, — тетя… извините…
Люда громко цокнула языком, резко обернулась, готовая обрушить на «сопляка» привычный поток ругани… и замерла. Перед ней протягивали коробку дорогих шоколадных конфет. Слова застряли в горле. Она растерянно уставилась на мальчика.
— Вам… С Н-новым годом! — выпалил Лёша, сунув коробку в оцепеневшие руки Люды. — Желаю с-счастья! — И быстро зашагал прочь.
Он не заметил, что на скамейке у раздевалки сидела Оля, девочка из его класса, которую родители привозили рано. Увидев ее, он покраснел. Девочка подошла, и они пошли вместе по пустому коридору.
— Видела?
— Видела.
— Только никому, ладно?
— Ладно.
Через пару шагов она тихо добавила:
— Знаешь, Лёш… это было очень красиво. Она просто очень несчастная, мне всегда так казалось. Оттого и злая.
После каникул Люда с нетерпением и легким волнением поджидала Лёшу перед первым уроком. «Только бы не перепутать, какой он», — мысленно молилась она. «Ага, вот!» — она порывисто поднялась с табуретки.
— Мальчик! Эй, светленький! Иди сюда!
Лёша шел с приятелем. Смущенно отойдя от потока, он приблизился.
— Держись, Лёха! Мы тебя помянем как следует! — крикнул вслед друг.
Светло-голубые глаза Лёши встретились с колючим взглядом из-под нахмуренных бровей Людмилы.
— На, возьми, — она неловко сунула ему в ладонь шоколадную карамельку. — Конфетку тебе принесла. Съешь на переменке. Праздники как прошли?
— Х-хорошо… У бабушки гостили.
— Молодец. Бабушек забывать нельзя, — смущение Люды стало еще заметнее. Она неуверенно, но мягко похлопала его по плечу. — Беги на урок. Не болтайся.
Люда окинула коридор повелительным взглядом. Мимо пронеслись галопом парочка восьмиклассников.
— Эй, сорванцы! Не носитесь! Шагом ходить не научились? Вот так… Молодцы, — ее голос прозвучал громко, но необычно спокойно.
Люда даже улыбнулась им. Ребята замерли в недоумении. Коллеги смотрели на нее, как на привидение.
— Людка, ты ли это? Или тебя пришельцы подменили? — ахнула одна.
— А! — Люда отмахнулась, но в глазах светилось непривычное тепло. — Надоело злюкой ходить. С добром-то и на душе легче. И детишки… ничего такие, обычные. Да и мужик мой, знаете, на выходных сбежал! К другой! Вот оно счастье-то какое, девки!
Ученики растворились в классах. В коридорах воцарилась тишина. Люда прислушивалась к ней, представляя классы, полные ребят, пришедших за знаниями. Сколько же среди них вот таких, с незачерствевшими, добрыми сердцами, как у Алёшеньки? Может, это еще живет в каждом из них… ну это самое, как его… доброта, вот… А доброту, как и чистое сердце, обижать нельзя. Слишком уж хрупко и бесценно это сокровище.
