Началась история любви Тани и Сережи три месяца назад. Все так было, как показывают в душещипательных мелодрамах.
А именно — грохнулась Татьяна на ледяной дорожке, накатанной резвыми школьниками. Мохнатая шапка — гордость Танина — покатилась по тротуару куда-то. Вскрикнула она: “О, как же я неаккуратна!”. И приземлилась на пышный зад.
А мимо проходил мужчина Сережа. Сначала он хотел тихо хихикнуть в воротник зимней своей тужуры, но передумал. Стало ему немного жаль эту женщину, нелепо сидящую в снегу. Решил Сергей сделать благородный поступок — и преподнес даме шапку слетевшую. И даже надел ее на голову тетке собственноручно.
А Татьяна внимательно посмотрела на благородного человека. И из глаз ее вылетела искра. Так и завязался данный роман.
Таня настолько влюбилась, что чуть с ума не съехала той поздней осенью. Или даже немного съехала. Да, определенно поведение ее об этом свидетельствовало. Но у влюбленных всегда так.
“Ах, какой, — восхищалась Таня, — он утонченный! И душевный! Ах, какой страстный! А какие глаза у Сереженьки?! Нет, люди, это не глаза, это море. Синее море! И я в нем тону. Уже утонула. И ни за что не вынырну — хоть еж морской меня кусай”.
А Сережа тоже был, вроде, влюбленный. В гости к Тане с большим удовольствием приходил. Угощался пирогами. И был щедр на всякие обжимания, лобызания и тому подобное.
Но имелась в нем некая загвоздка. Будто преграда стояла неизвестная между влюбленными. Лицо у него временами становилось скорбное. И вздыхал тяжело. “Неужто, — в смятениях терзалась Таня, — он женатый? Чего-то с ним не того. Будто точит его червяк”.
Но напрямую спросить стеснялась. Не любят мужчины таких разговоров. Сразу говорят: “Надоела ваша бабская археология. Чего вы в мозг мужской лезете? Чего в нем копаете? На романтический вечер прихожу? Прихожу. Хризантему подарил? Подарил. Чего еще надо-то? Шла бы борща сварила лучше, археологша. Ну, тетки…”.
Но Сергей сам объяснился.
— Знаешь, Танюшка, — сказал он однажды грустным голосом, — вот мы с тобой уже с месяц любезничаем. А ведь я не верю в любовь. Женщинам вообще не доверяю. Я крайне раненый мужчина. Одна женщина меня предала и забрала все самое ценное. Это меня подкосило. Мы, мужчины, после таких ранений долго в себя не приходим. Иногда даже всю жизнь. Не верим женщинам прямо ни в чем. Подозрительными делаемся и недоступными. Временами немного хамим. Я только испорчу тебе судьбу. Ты, вроде, добрая. Вроде, скандалить не любишь. И готовишь прекрасно. Но… не верю женщинам. Жду предательства все время. Второй раз я не переживу подобного. Скопычусь.
Таня аж подпрыгнула. Так вот в чем дело! Ранил кто-то Сережу! А она-то, глупая женщина, подозревала в нем женатика. Какая пошлость! Драма у любимого человека, а она с прозой жизни носится. А Сережа ее доброй назвал. Знал бы он про женатика.
— Я не такая! — воскликнула Таня.
— Возможно, — ответил печально Сережа, — но мне от этого не легче. Не верю я в любовь все равно. И от женщин хочу укрыться в скорлупку. И сидеть там — раненый и никому не нужный. И не верить. Стенать только и ежиться.
— А я не такая! — снова Таня сказала.
И даже дернула на груди нарядное платье. Она всегда в нарядном Сережу в гостях встречала. В платье с декольте и еще туфлях лаковых. Будто она дома так всегда ходит.
А Сережа посмотрел на нее тоскливо. А потом отвернулся — ушел в скорлупку. Съежился, застенал.
Татьяна охнула. И давай Серегу из скорлупы тащить. Быстренько на блюде вынесла кус пирога с мясом. И пока ел кавалер — танец живота энергично ему исполнила. А Сережа доел, губы утер. И опять отворачивается. Таня уж не знает чего еще ему станцевать или вынести на блюде. Стоит в растерянности и дышит тяжело — танец с животом все же излишне энергичный.
Еще раз платье на груди рванула. На всякий случай. Сережа покосился на грудь. Но на лице его недоверие не исчезло.
— Чего приготовить тебе? Может, рыбу нафаршировать? — чуть отдышавшись, она спрашивает. — И вообще: чего твоя душа желает? Чего придумать, чтоб ты в меня поверил-то, родименький? Хочешь, поклянусь? Дам слово пацана. То есть, женщины. Или… я не знаю. Хочешь, характеристику возьму с работы? Что я честная сотрудница. В кассе который год тружусь — а не рубля не исчезло. Хотя могло бы. Ну? Брать характеристику?!
— Нет, — Сережа из скорлупки говорит, — это вовсе не показатель. Мне сердце разбили напрочь. И рыбой с характеристикой меня не воскресить. Слишком большая боль на душе сидит.
— Может, — Таня не сдается, — по соседям я сношусь? Я быстро. У нас в подъезде квартир-то всего семьдесят две. Мнения их в письменном виде пособираю? Я тут, на Гарибальди, тринадцать с половиной лет живу. И все меня прекрасно знают. И каждый напишет в мнении: жилица Клюева женщина приличная.
— Нет, — Сергей еще больше съежился, — и врать не стану. Не верю. Соседи тоже тетки, небось. Они завсегда своих выгораживают.
Таня к шкафу рванула. И давай оттуда какие-то бумажки выгребать. Гребет, а сама под нос шепчет. “Я, — шепчет, — спасу тебя, миленький. Я тебя научу доверять нам, теткам, заново. Особенно — мне. Я-то не такая. Я-то другая…”.
И Сергею несет доказательства. Аттестат школьный, диплом института, грамоты с работы, сберкнижку, удостоверение личности и результаты медосмотра последнего. А тот документами пошелестел немного и головой покачал. Не верю, мол. Не аргумент.
— Я, — потом выдавил, — хочу тебе верить, Танюшка. Но ты себя в точности так ведешь, как та, другая, перед предательством. Я бы и рад довериться, но как? Нет, не могу. Позволь мне раствориться в своем неуютном одиночестве. Бросай меня. Забудь, что был такой на свете человек. Пусть я пропаду.
И зарыдал. А потом убежал. Хоть Таня его ловила, не пущала, уговаривала и заклинала. Но — убежал.
На следующий вечер пришел Сережа, конечно. Поужинал с аппетитом. И вновь в скорлупу полез. Таня сразу уши навострила. И присматривается — сильно ли Сережа от ран изнывает или не очень пока. Плясать танец ей с саблями или на потом оставить. Тоже она поужинала. А на сытое брюхо какие танцы? Так, халтура.
— Давай, — Сережа умирающим голосом попросил, — подаказывай, что ты не как все женщины, а? А-то чего-то в сон клонит. Пироги больно нажористые. То есть, не верю. И раненый.
Встала Таня и сплясала. Пусть с кряхтением и без улыбки. Далее вынесла документацию — и с работы характеристику, и отзывы соседей. Все семьдесят два отзыва с подписью владельцев недвижимости принесла.
А Сергей так в скорлупу углубился, что сон его сморил. И на документацию внимания не обращает. Забылся. Психика так борется с душевными ранами.
Так и повелось у них. Не верит мужчина — и хоть в лепешку расколотись. Таня уж и клятвы говорила. Ежели, мол, предаст она Сергея, то пусть разразит ее гром. Или провалится она в царство Аида. И сидит в этом царстве, а ежи ее кусают.
И отпрашивалась всюду у возлюбленного ежедневно. Для доверия. Даже в самые невинные места. Мол, не против ли Сергей, если Таня на работу сегодня сходит? Там сугубо женский коллектив. Был один мужичонка — да извела его Таня. Уволился он по собственному. Дабы Сергей не терзался. А потом в магазин она зайдет. Рыбы купит, а то пироги не с чем готовить для романтического ужина. Если продавцом мужчина окажется, то Таня по другим магазинам побегает — где на кассе тетка сидит.
И всякие фокусы-покусы показывала на ложе любви. И клялась, что фокусы только ему до конца жизни показывать будет, а другим — нет. А если покажет, то пусть гром разразит.
Доказательную базу серьезно усилила. К медосмотрам и аттестатам с грамотами добавила справку от участкового. И у мужа бывшего записку вытребовала. В записке муж бывший ответственно подтверждал, что Таня — женщина верная. Как пес. А брак рухнул только по причине его, бывшемужевой, случайной измены.
И так по кругу.
А Сережа все одно: не верю. И та, кто предала, именно так себя и вела в день предательства.
На исходе третьего месяца окончилось у Тани терпение. А сколько можно? Танцы все показаны раз по двести, фокусы — тоже. Доказательная база вот она — в папочке. Бери и изучай. Коли еще какую справку выбить, то она согласная. А ей одно: не верю. Тупик.
И предложила Таня Сереже роман прекратить. Мол, устала. И работы много. К тому же, в коллектив мужчина пришел. Начальником. Тут уж хоть обдоказывайся — кто же тебе поверит.
А Сергей — он как раз в скорлупе на диване дремал — вздрогнул. И глазами начал хлопать.
— Обожди-к, — сказал, — я, может, близок уже к цели. Вроде, начал я небольшое доверие к тебе, Танюшка, испытывать. И тут главное — его не вспугнуть. Тащи справку какую-нибудь. И пирога.
— Не хочу, — Таня ответила, — и леший с тем доверием. Что-то я разлюбила вас. Маятно мне в отношениях таких. Вы будто Станиславский. Но я-то, Сережа, кассир в банке. А не актриска.
Тут сцена последовала. И вновь как в мелодраме. Сергей рыдал и проклинал судьбу, которая с ним жестока. Таня посуду мыла. Надоели ей и пироги, и посуда. Но более всего — танцы.
— Скажи, — на прощание попросила, — кто тебя хоть так прихлопнул? Чего эта за мадама была? Жена, небось? Ты приболел и работу потерял временно? А она к любовнику богатому сбежала, прихватив малюток и все семейные сбережения? А потом квартиру оттяпала? И хохотала тебе в лицо?
— Хуже, — Сергей вздохнул, — все гораздо, гораздо хуже. В институте, а я тогда учился лишь на первом курсе… и был наивен как дитя. Была там одна такая однокурсница. Замужняя уже женщина, тертый калач. И вот она мне подмигивала. Конспектами с ней делись. И я делился. Всегда. И ничего не просил взамен. Хотя и намекал. А она институт окончила — и упорхнула. Будто ничего между нами не было. Вот с той поры и сидит заноза. С той поры не верю я женщинам. Все они предают открытых и добрых мужчин. Пользуются благами, а потом исчезают. Все вы одинаковые.
— Но тебе сорок три, Сережа, — вздохнула Таня.
А Сережа ничего не ответил. Он сделал трагическое лицо и ушел навсегда.
Хотя позже возвращался еще раз двадцать. Объяснял, что второго предательства вынести он совершенно не может.
