«Лена, я всё».
Я сказала это тихо, почти шёпотом, глядя не на него, а на два билетика, лежащие на стекле журнального столика. Они были такие хрупкие, почти невесомые, но в них поместился весь крах. Кинотеатр «Восход». Сеанс в семь вечера. «Месть по правилам». Дата — семнадцатое апреля.
Семнадцатое апреля он был в командировке. Или я так думала.
Андрей стоял в дверном проёме, держа в одной руке чемодан, в другой — гостинцы из Сургута, сушёную рыбу в прозрачном пакете. Его улыбка сползла с лица медленно, будто таяла, оставляя после себя только растерянность и какую-то виноватую пустоту.
— Что это?
— Билеты, — ответила я. — На двоих. На «Месть по правилам». Хорошее, наверное, кино. Интересно, она смеялась? Или плакала в сентиментальных моментах? Ты же знаешь, я всегда плачу в кино.
Он молчал. Мешок с рыбой упал на пол с глухим шлёпком.
Всё началось с рубашки. Вернее, с его возвращения из той самой командировки в апреле. Он вернулся усталым, замкнутым, с новым парфюмом — резким, древесным, не его. «Подарили на пробу в аэропорту», — отмахнулся он, когда я спросила. Я тогда поверила. Мы прожили вместе двенадцать лет, и верить было легче, чем сомневаться.
Андрей всегда был надёжным. Не романтиком, но крепким тылом. Он помнил про день рождения моей мамы и никогда не забывал вынести мусор. Наши двенадцать лет были как прочный, но слегка поношенный диван — удобно, привычно, уже без прежнего блеска. Мы стали больше молчать, чем говорить. Спать, повернувшись спиной друг к другу. Я думала, это естественный этап, ритм жизни, когда страсть превращается в спокойное, глубокое течение. Мы оба работали, копили на новую машину, воспитывали дочь Катю. Мечтали съездить на море.
Мой внутри что-то говорило, та самая мелкая, назойливая тревога, начала бубнить ещё в мае. Он стал чаще задерживаться на «летучках». Чаще отворачивался к стене, когда брал телефон. Один раз я услышала, как он в ванной, приглушив голос, сказал, — «Не могу сейчас, позже». Я тогда списала всё на стресс и проект на работе. Сама себе сказала, — «Не выдумывай, Лена. Ты же не героиня дешёвого сериала».
И вот, сегодня, стирая эту самую рубашку, синюю, в тонкую белую полоску,, я на ощупь нашла в кармане что-то твёрдое. Я вытащила смятые бумажные прямоугольники. Сначала даже не поняла, что это. Развернула. И мир замер. Дата, время, название кино. И два места рядом. Вечер семнадцатого апреля. День, когда он звонил мне из гостиницы, говорил, что устал с совещаний и ложится спать. Голос у него был сонный.
Я положила билеты на то самое место, куда он всегда бросает ключи. И села ждать. Ждать его возвращения из очередной «встречи». Внутри было странно пусто и очень тихо. Я не плакала. Я просто ждала объяснений, которые уже знала.
Он не стал отрицать. Не стал кричать или клясться. Он просто тяжело опустился в кресло, потер лицо ладонями.
— Лена… Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю, Андрей? — мой голос прозвучал отстранённо, будто его. — Думаю, что ты сходил в кино с коллегой в свой командировочный день. Или с клиентом. Или со случайной попутчицей. Что именно?
— С Настей, — выдохнул он.
Настя. Новая сотрудница в его отделе, я видела её на корпоративе. Молодая, смешливая, с взглядом, который скользил по мне, жене начальника, с лёгким снисхождением. Помощница. Катализатор. Та, что возможно что-то другое, не наше.
—И как,, спросила я,, «Месть по правилам»— это про нас с тобой? Или про неё с кем-то? Она хочет тебе отомстить уже или ещё нет?
Он замолчал. Это молчание было страшнее любой брани. В нём было признание. Не в том, что он изменил физически, может, и нет. А в том, что он позволил себе эту лазейку в другую жизнь. Позволил себе тайну от меня. Позволил себе вечер в тёмном зале с другой женщиной, пока я верила в его усталость. Это была измена доверию, тому самому фундаменту, на котором держались наши двенадцать лет.
В тот вечер мы не спали. Катя была у моей мамы. Он пытался объяснить, что это была ошибка, «просто заскучал», «просто она сама предложила», «ничего не было». Каждое его слово было новым кирпичиком в стене, которая быстро вырастала между нами. Антагонистом была не Настя. Антагонистом была эта ложь, это его слабость, это его бегство.
Но потом, под утро, когда он, измождённый, сказал, — «Прости. Я дурак. Давай всё забудем. Ради Кати», — в моей опустошённой душе шевельнулась крошечная искра. Надежда. Может, и правда ошибка? Может, шрам, но не смертельная рана? Мы прожили вместе так много. Он — отец моей дочери. Я посмотрела на его знакомое, осунувшееся лицо и подумала — а может, попробовать? Простить? Спасти то, что ещё можно спасти.
Мы пошли на семейную терапию. Помощником, тем, кто тянул эмоцию вверх, стала психолог, Марина Викторовна. Она не принимала ничью сторону. Она просто задавала вопросы и заставляла нас слушать — не ответы, а саму тишину между словами. Андрей старался. Он перестал задерживаться, удалил Настю из соцсетей, перевёл в другой отдел. Он приносил цветы по средам, просто так. Казалось, мы карабкаемся вверх по скользкой скале, медленно, больно, но вместе.
Новый удар пришёл через три месяца. Не громкий, не скандальный. Тихий и смертельный, как удушье.
Я поехала в офис к Андрею, чтобы отдать ему забытые дома документы. Решила зайти неожиданно, может, предложить пообедать вместе. У его кабинета я услышала смех. Женский, серебристый, знакомый. И его смех в ответ — лёгкий, расслабленный, которого я не слышала от него годами.
Дверь была приоткрыта. Я заглянула. Он сидел за столом, а на краю этого стола, развалясь, сидела Настя. Не в другом отделе. Рядом. Она что-то рассказывала, жестикулировала, и он смотрел на неё. Смотрел тем взглядом, который я помнила по нашим первым годам. Взглядом заинтересованности, увлечённости, игры.
Они не обнимались. Не целовались. Они просто… существовали в одном поле. И это поле было для меня закрыто. Моя надежда, та хрупкая, кровавая, выстраданная надежда, лопнула как мыльный пузырь. Он не боролся. Он наслаждался её присутствием. Терапия была для меня. Для нашего «проекта под названием семья». А для него была эта лёгкость здесь, в кабинете, куда я так редко заходила.
Я не стала входить. Я поставила папку с документами на стойку секретарше, повернулась и ушла. Внутри не было ни боли, ни гнева. Была только ледяная, кристальная ясность.
Сила пришла не с криком, а с тишиной. С тем самым спокойствием, которое наступает, когда решение принято, и обратного пути нет.
Когда Андрей вернулся домой, я была в гостиной. Уже без билетов. Билеты я сожгла утром, наблюдая, как бумага сворачивается в чёрный пепел. Он что-то оживлённо рассказывал про свой день, про сложного клиента. Я смотрела на него и слушала этот фальшивый, натянутый спектакль.
— Андрей, — прервала я его. — Замолчи.
Он вздрогнул, замолчал.
— Я была сегодня в твоём офисе. Видела Настю. Видела, как ты на неё смотришь.
Его лицо стало серым. Он открыл рот, чтобы снова начать оправдываться.
— Не надо, — сказала я тихо, но так, что он отшатнулся. — Не надо больше слов. Никаких. Вся эта ложь… она теперь пахнет на весь дом. Я задыхаюсь. Мы закончили.
— Ради Кати… — начал он привычную мантру.
— Именно ради Кати, — парировала я. Чтобы она не выросла, думая, что это, норма. Что так можно. Я не хочу, чтобы моя дочь думала, что любовь — это вот это вот всё. Унижение под маской прощения. Ты сделал свой выбор. Не тогда, в кино. А сегодня. Каждый день, когда ты видел её и не увольнял. Когда ты позволял ей сидеть у себя на столе и смеяться. Ты выбрал лёгкость. Теперь я выбираю достоинство.
Я говорила без истерики. Без слёз. Просто констатируя факты. Впервые за много лет я чувствовала под ногами не зыбкий песок его обещаний, а твёрдую почву. Свою собственную.
Кульминация наступила через неделю, когда приехала его мать, Валентина Ивановна. Она всегда считала, что я ему «не пара», что он «мог бы найти и получше». Она приехала «спасать сына от истерички». Антагонист в блестящей шпильке и с сумкой из крокодиловой кожи.
Она устроила представление на нашей кухне.
— Леночка, ну что ты раздула из мухи слона, — говорила она сладким голосом, разливая чай, который я не стала пить. Мужчина, он как ребёнок, поиграл и вернулся. Главное — семья цела. Ты подумай о Кате, ей же нужен отец в доме!
Андрей молча сидел, глядя в стол. Моя сила разозлила его, он ждал, что мама «поставит меня на место».
Я слушала её минут десять. Потом встала.
— Валентина Ивановна, вы совершенно правы. Кате нужен отец. И он им будет. По закону, через суд, по графику свиданий. Но в этом доме, где его ложь висит на обоях, он больше не живёт. Вы очень заботитесь о семье. Вот и позаботьтесь сейчас — помогите своему сыну собрать его вещи. Я приготовила коробки.
Я вынесла из прихожей две большие картонные коробки и поставила их перед ней. Её лицо перекосилось от изумления и злости. Она не ожидала такого хода. Она ожидала слёз и мольбы.
— Да как ты смеешь! Он тебя содержал!
— Я тоже работала, — холодно ответила я. — И платила за половину всего. Больше мы эту тему не обсуждаем. Андрей, твои вещи ждут. Мама поможет.
Андрей съехал. Не сразу, со скандалами, угрозами и попытками давить через общих знакомых. Но я стояла на своём. Я не спорила. Я просто повторяла факты, как мантру — «билеты, ложь, Настя в кабинете, развод». Сначала в моих словах слышали только обиду, потом в них начали слышать сталь.
Финал наступил сегодня. Суд вынес решение. Раздел имущества, чёткий график для Кати. Всё было закончено. Я пришла домой в ту самую тихую, пустую квартиру, которая уже снова начинала пахнуть мной, а не нашими ссорами.
Я не стала наливать вино, заваривать чай или смотреть в окно. Я не закутывалась в плед. Я прошла в спальню, подошла к его старому комоду, который он почему-то не забрал. В верхнем ящике всё ещё лежали его старые носки, которые я не стала выкидывать. Я вытащила весь ящик, отнесла на балкон и высыпала содержимое в мусорный пакет для старой одежды. Потом вернулась, протерла пустой ящик тряпкой и поставила его на место. Теперь здесь будет храниться моё летнее бельё.
Я вздохнула. Не со счастьем, нет. С облегчением. С пониманием, что воздух на самом деле чист.
В прихожей зазвонил телефон. Это была Катя, она звонила от бабушки. Её звонкий голосок заполнил тишину, — «Мама, когда ты за мной приедешь? Я соскучилась!»
— Сейчас, солнышко, — ответила я, и в голосе у меня снова появилась лёгкость. Та самая, настоящая. — Мама уже выезжает.
Я взяла ключи, последний раз оглядела квартиру и вышла, щёлкнув замком. Дверь закрылась. Не со стуком, не с грохотом. Просто закрылась. Как последняя страница давно прочитанной книги.
