Рабочий день у Людмилы подходил к концу. В мастерской стояла тягучая, почти вечерняя тишина: коллеги кто-то уже переодевался, кто-то торопливо дописывал отчёт, а Люда собирала инструменты, устало потирая переносицу. Она мечтала только об одном, о горячем чае и нескольких минутах покоя, прежде чем снова окунется в привычный быт с вечно недовольной свекровью на кухне.
Когда телефон на столе завибрировал, она даже не посмотрела, номер был незнакомым. Машинально потянулась сбросить, но палец сорвался и нажал зелёную кнопку. Люда тихо выругалась под нос и уже приготовилась сказать, что ей ничего не нужно, когда услышала чёткий, немного формальный женский голос:
— Людмила Александровна? Вас беспокоит помощница нотариуса Погодиной. Хотела бы пригласить вас на оглашение завещания.
Люда на секунду замерла, словно не поняла смысла сказанного.
— Завещания? — переспросила она, будто слово никак не хотело ложиться в её голове.
— Да. Приходите, пожалуйста, завтра к одиннадцати. Документы готовы.
Она автоматически согласилась, поблагодарила и отключилась. Секунду стояла, глядя на погасший экран, потом медленно опустилась на стул. Сердце стучало странно, словно настороженно.
Зачем? Какое завещание? И почему ей?
Речь могла идти только о бабушке. О той самой, тихой, скромной, всю жизнь работавшей уборщицей в детском саду. У неё никогда не было денег. Люда прекрасно помнила, как год назад покупали бабушке новый холодильник, старый сломался окончательно, и они собирали родней: кто сто рублей, кто двести.
— Что она могла оставить? — прошептала Люда, поднимаясь.
По пути к шкафчику она вспоминала бабушкин маленький мир: коммуналку, в которой прожила больше пятидесяти лет, скрипучую кровать, старенький диван, старые кастрюли, от которых давно откололось покрытие. Никаких сбережений не могло быть, бабушка считала каждую копейку. Её отец вырос в той же комнате, и после его смерти семь лет назад коммуналка стала единственным, что связывало Люду с прошлым.
Она вышла на улицу и втянула морозный воздух. Автобус задерживался, и она, стоя на остановке, невольно продолжила разматывать внутри себя этот странный клубок.
А у меня самой что?
Замужем уже одиннадцатый год. А толку? Квартир сменили кучу, то хозяева поднимают цену, то продать решили, то соседи не дают жить. Детей она не хотела, не потому, что не любит их, а потому, что не представляла, как таскаться с младенцем по съёмным углам. Иногда ей казалось, что в этом вопросе она одна против всех: и мужа, и свекрови, которая каждый раз, приезжая, вздыхала:
— Вот родила бы уже, глядишь, Александр перестал бы угрюмым ходить.
Люда прикусывала язык. Что толку спорить? Свекровь всё равно жила у них чаще, чем у себя.
У Киры Александровны есть собственная квартира, но жить там, по её словам, было невозможно: то воду отключили, то свет, дом признан аварийным… Люда однажды посмотрела адрес в интернете, да, дом старый, но совершенно не разваливающийся. Люди живут. Но свекрови, видимо, удобнее жить у них, под боком, контролируя каждое движение.
Бывало, она приезжала всего на пару недель, потом уезжала «по делам», и Люда с облегчением выдыхала. Но стоило привыкнуть к тишине… хлоп!.. и дверь снова открывалась её ключом.
«Я ненадолго…» И так уже третий год.
Людмила ехала домой, смотрела в окно маршрутки, мысленно возвращаясь к бабушке. Та никогда не вмешивалась, но как-то тихо сказала:
— Ты, Людочка, смотри, чтоб свекровь не присела вам на шею навечно. Ты ей чужая, она тебя любить не обязана. А жалко мне тебя, внучка, очень.
Тогда Люда промолчала. Как можно выгнать мать мужа? Да и Сашка бы не позволил. Он хоть и не защищал Люду, но матери слова поперёк не скажет.
И вот теперь… завещание. Бабушка… Она могла оставить только комнату в коммуналке. Но зачем тогда нотариус? Почему звучало так официально?
Маршрутка подпрыгнула на яме, и Люда встрепенулась. Она уже твёрдо решила: дома о звонке она не скажет ни слова ни Саше, ни тем более свекрови. Сначала сама разберётся.
Она вышла из маршрутки, поднялась по лестнице, ещё раз мысленно повторив: завтра я всё узнаю… а сегодня только молчание.
На следующий день Людмила проснулась раньше будильника. В комнате было ещё темно, но она уже лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к тому, как по кухне ходит свекровь. Та, как обычно, хлопала дверцами, громко наливая чай, будто считала своим долгом разбудить всех в доме. Люда перевернулась на другой бок и закрыла глаза, пытаясь вернуть хоть несколько минут сна, но в голове тут же всплыло: сегодня нотариус.
Она не сказала мужу о вчерашнем звонке. Не сказала и сейчас, когда Саша умывался в ванной, а она ставила чайник. Свекровь сидела за столом с таким видом, будто готовилась к очередной лекции.
— Опять поздно легли, — недовольно протянула она, косясь на Люду. — Женщина должна к утру быть бодрой. А ты всё время какая-то… сонная.
Люда ничего не ответила. Она давно привыкла, что её «сонливость», «бледность» или «молчаливость» становятся поводом для замечаний. Но спорить не было смысла, свекровь только обижалась, а муж делал вид, что его тут нет.
Когда Саша ушёл на работу, а свекровь уплыла в свою комнату «позвонить подруге», Люда наконец вздохнула и стала собираться. Она специально надела неброское пальто, завязала шарф потуже, хотелось раствориться в толпе, чтобы случайно никто из знакомых не встретил да не спросил, куда она направляется в середине рабочего дня.
В маршрутке сидеть было тесно, да и мысли теснили ещё больше. Люда смотрела в окно и думала о бабушке. О той самой, о последней встрече.
Тогда она забежала к ней буквально на минуту спросить, нужна ли помощь, может, лекарства купить. И увидела бабушку лежащей на кровати, тихую, безмолвную. Подошла, позвала… и уже по тому, как не шелохнулась рука, поняла: всё.
Похоронами занималась она сама. Родня разбрелась кто куда, многие не общались годы. Люда бегала за справками, согласовывала всё, плакала в маршрутках, пыталась вспомнить хоть кого-то, кому надо позвонить. После похорон коммунальная комната пустовала, а Люда, проходя мимо дома, всегда невольно замедляла шаг. Но зайти не могла, слишком больно было в груди.
И вот сейчас, выходит, наследство? Она не понимала, почему так тревожно на душе. Может, потому что знала: если станет владельцем комнаты, свекровь обязательно постарается переселиться туда. Она уже как-то намекала:
— А что? Коммуналка, конечно, не хоромы, но жить можно. Хозяйка ты там или кто?
Тогда Люда лишь криво улыбнулась. Но внутри сжалось: бабушка, кажется, правду говорила: Кира Александровна готова висеть на шее до конца.
Нотариальная контора оказалась на первом этаже современного здания. Высокие стеклянные двери, блестящие перила, таблички на стенах — всё выглядело так, будто тут решают судьбы других, совсем не похожих на неё людей. Людмила нерешительно переступила порог.
Помощница, та самая, что звонила ей вчера, тут же поднялась навстречу, сказала:
— Проходите, вас ждут.
Люда последовала за ней в кабинет. Нотариус, высокая, строгого вида женщина лет пятидесяти, поздоровалась, указала на кресло.
— Присаживайтесь, Людмила Алексеевна. Прежде чем зачитывать завещание, хочу уточнить: вы — единственная наследница. Это важно.
Люда непонимающе моргнула, но кивнула.
— Вашей бабушкой два года назад было составлено завещание. Оно нотариально заверено и вступило в силу после её смерти. Всё её имущество переходит вам.
Люда чуть усмехнулась, пытаясь скрыть неловкость.
— Имущество… Вы, наверное, про комнату в коммуналке. Некому больше оставить.
Нотариус посмотрела в бумаги.
— Завещание включает: однокомнатную квартиру в центре площадью тридцать шесть квадратных метров, комнату в коммунальной квартире, дачный участок шесть соток, находящийся сейчас в аренде, и банковский вклад.
Слова звучали как будто издалека. Люда даже повернула голову: вдруг кто-то ещё вошёл? Может, это не ей?
— Простите… — выдохнула она. — Этого… не может быть. У бабушки не было таких денег. Она всю жизнь работала уборщицей. Она… она считала каждую копейку.
Нотариус мягко, но уверенно улыбнулась.
— Тем не менее документы подлинные. Квартира оформлена более двадцати лет назад. Участок — три с половиной года назад. По поводу вложений и ренты я вам тоже всё объясню. Вам стоит благодарить бабушку, она предусмотрела всё. И указала только одного наследника, вас.
Люда смотрела на бумаги, не веря: однокомнатная квартира в центре. Участок. Вклад.
Она подписала документы дрожащей рукой. Вышла на улицу, будто во сне, холодный воздух показался слишком теплым. Она шла, ничего не видя перед собой, и всё повторяла мысленно: Это ошибка… не может быть… бабушка… когда она всё это успела?
Но ещё сильнее давило другое: мысль о доме, куда ей надо возвращаться. Где свекровь только и ждёт повода вмешаться. Где любое известие об «наследстве» станет для Киры Александровны новой главой в её планах.
Люда крепко сжала сумку. Нет, пока никому ни слова.
Домой Люда возвращалась как во сне. Она будто плыла в потоке людей, слышала шум машин, шаги, разговоры, но всё это проходило мимо. Мысли то и дело возвращались к кабинету нотариуса, к аккуратной стопке документов, которую она теперь несла в сумке, как запретный секрет.
Слишком много для человека, который никогда не тратил лишнего рубля и всю жизнь жил скромнее всех. И это для Людмилы много, чтобы просто поверить и не задавать вопросов.
Когда Люда вошла в подъезд и поднялась на свой этаж, сердце у неё стучало так громко, что она боялась: будет слышно через дверь. Она успокаивала себя, повторяя: не сейчас, не здесь, никто не должен знать.
Но стоило повернуть ключ, как привычная реальность обрушилась на неё с порога. Из кухни доносился голос свекрови, громкий, недовольный, будто нарочно выставленный напоказ. Люда поставила сумку в коридоре и прислушалась.
— Я тебе говорю, Саша, — наставляла Кира Александровна, — твоя Людка — нищебродка. Ты посмотри, как живёт. Ни детей тебе не родила, ни квартиры у вас нет. А у тебя были девушки из нормальных семей, из обеспеченных. С приданым. А ты кого выбрал?
Люда почувствовала, как внутри всё холодеет. Казалось бы, за годы брака она привыкла к подобным разговорам, но каждый раз они ранили одинаково.
Муж что-то отрывисто ответил, но слов было не разобрать. Свекровь продолжила:
— Пока детей нет, подумай. Ещё не поздно. С такими, как она, до старости по съёмным бегать будете. Я вот не понимаю, что тебя в ней держит.
Люда стояла, сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладонь. Ещё утром она была обычной женщиной, живущей на съёмной квартире под надзором свекрови. Но сейчас в её сумке лежали ключи к новой жизни, пусть она сама ещё не знала, какой она будет.
Она вошла в кухню. Саша сразу замолчал, будто его выдали с поличным. Кира Александровна оглянулась и смерила невестку взглядом, который Люда знала слишком хорошо.
— Ты почему так рано? — спросила она с подозрением.
— По делам ездила, — спокойно ответила Люда, снимая пальто.
Свекровь щурилась, как будто угадывала ложь. Люда знала, что не обязана объяснять.
Она прошла в комнату, закрыла дверь и присела на край кровати. Достала документы, перелистала. Бумаги пахли чем-то новым, чужим и в то же время будто её собственным будущим.
Что теперь?
Это был самый сложный вопрос. Всё, что она понимала: если свекровь узнает, та начнёт распоряжаться каждым пунктом, каждый шаг Люды станет предметом обсуждения.
Но мысли, словно ниточки, сами тянулись к другому: квартира в центре. Если сделать ремонт, там можно жить. В комнате коммуналки можно… ага. Она даже подумала вслух:
— Свекровь туда не пустить. —И сама вздрогнула. Так смело она раньше не мыслила.
Вечером, когда свекровь ушла звонить кому-то в коридор, а Саша сидел за телефоном, Люда снова достала документы. Теперь уже обдуманно. Бабушка словно оставила ей не просто имущество, а толчок, возможность вырваться.
Флорист. Свой павильон…
Эта мысль пришла внезапно, но настолько ясно и горячо, что она даже поднялась и прошлась по комнате. Она давно мечтала открыть своё дело. Небольшой цветочный павильон, уютный, со вкусом. Но аренда всегда была неподъёмной, да и денег не хватало. А теперь хватит, впервые в жизни хватит на всё.
Только… Саша. Он никогда не поддерживал её мечту. Считал, что это баловство, не работа. И если он узнает о наследстве, то начнётся.
Люда убрала бумаги в сумку, закрыла на молнию и вдруг ощутила спокойную уверенность. Бабушка будто стояла рядом, тихо, но твёрдо говоря ей: ты сильная, внучка. Думай о себе.
Она легла спать рано, но долго глядела в потолок, слушая, как свекровь ходит по квартире, ворчит, закрывает шкафы.
Утро началось с крика. Едва Люда вышла из ванной, как услышала, что Кира Александровна снова завелась, голос звучал так, будто собиралась перекричать весь дом.
— Саша, я тебе говорю, — возмущалась она, — так жить невозможно! Ты должен думать о будущем! Какая семья, если у вас ничего нет?! Ни угла, ни стабильности! Она тебя в яму тянет!
Люда остановилась в коридоре, взялась за косяк, будто ему одному можно доверить равновесие. Сейчас эти слова уже не ранили, они отзывались внутри по-другому, странно спокойно.
Тянет в яму? Она подумала: кто кого на самом деле тянет, еще неизвестно.
Она вошла на кухню. Саша сидел, нахохлившись, свекровь размахивала руками. Её голос стал ещё громче, когда та увидела Люду.
— Вот! Пришла! Скажи ей, Саша, что так жить нельзя! — она ткнула пальцем в сторону Людмилы. — Пока детей нет, надо подумать, как быть дальше! А то всю жизнь по съёмным тяпаться будете!
Люда медленно налила себе чай. Повернулась к свекрови.
— Кирa Александровна, — сказала она ровно, — вы абсолютно правы. Так жить нельзя. Поэтому я решила кое-что изменить.
В кухне повисла тишина. Даже Саша поднял голову.
— Что изменить? — насторожилась свекровь.
Люда вдруг почувствовала себя взрослой, твёрдой. Внутри было спокойно, как перед шагом на твёрдую почву.
— Я получила наследство от бабушки. Кое-что продам и открою свой цветочный павильон.
Тишина стала гуще. Саша моргнул, как будто его ударили словами. Свекровь даже рот приоткрыла.
— Какое наследство? — наконец выдавила она. — Какая квартира?
Люда достала документы и положила на стол. Свекровь схватила их, начала листать, лицо то белело, то краснело.
— Это… это как?! — почти выкрикнула она. — Уборщица?! Да быть не может! Тут… квартира в центре… вклад… участок… Ты врёшь! Этого нет!
— Есть, — спокойно ответила Люда. — Всё оформлено на меня.
Саша, наконец, взял документы, пробежался глазами. Потрясённо вздохнул:
— Люда… почему ты мне не сказала?
Она посмотрела на него и вдруг поняла, что ответа «почему» не боится.
— Потому что, — сказала она тихо, — я знала, что вы с мамой начнёте делить ещё не полученное. А я хочу сама решать, как жить. Сама всем распоряжаться.
Кира Александровна всплеснула руками, голос сорвался:
— Да ты охамела с этим наследством! Твой долг — семья! Муж! А ты о себе думаешь! Да эта квартира могла нам… ой, то есть тебе… пригодиться!
И вот тогда Саша вмешался, но не так, как Люда привыкла. Он тяжело посмотрел на мать:
— Хватит, мама. Это не наше. Это её бабушка оставила. И Люда вправе распоряжаться всем сама.
Людмила вздрогнула. Она не ожидала этого от мужа. Но слова прозвучали не защитой, скорее усталостью.
Свекровь ахнула:
— Ты против меня? Против родной матери?!
Но Саша уже отвернулся. Он был растерян, подавлен, потому что мир, к которому он привык, не вписывался в новые обстоятельства.
Скандал разгорелся быстро, словно кто-то подлил масла в огонь. Свекровь кричала, что Люда разрушит семью. Саша обвинял жену в тайнах. Люда отвечала спокойно, но твёрдо. Слова летали острыми осколками, пока не стало ясно: семья, которой они столько лет пытались казаться, закончилась.
Развод прошёл удивительно легко. Саша даже не пытался спорить, будто сам не верил, что можно всё вернуть обратно. Свекровь, конечно, наорала на весь ЗАГС, но Люда на неё больше не смотрела.
Она сняла жильё на время ремонта бабушкиной квартиры, наняла бригаду, выбирала светлые стены, аккуратный паркет. Каждая мелочь ее новая жизнь. Квартира превращалась в уютное, светлое пространство. А чуть позже Люда купила помещение под павильон.
Когда ремонт был закончен, Люда пришла на кладбище. С собой принесла большой букет, не дорогой, но составленный с любовью: белые хризантемы, розы, немного зелени. Она стояла перед аккуратной, почти сияющей оградкой. Она давно превратила бабушкину могилу в маленький мавзолей, ухоженный, благоухающий.
— Спасибо, бабушка… — сказала Люда тихо, и голос её дрогнул. — Ты помогла мне выбраться. Ты, может быть, и не знала, что так получится, но без тебя я бы… никогда не решилась.
Она коснулась холодной плиты.
—Ты бы мной гордилась… наверное.
Ветер тронул ветви деревьев над головой. Люде показалось, что бабушка будто бы незаметно улыбается.
