— Это вообще не обсуждается, — спокойно сказал Андрей тоном, не подразумевающим возражения.
Я смотрела в ноутбуке фотографии отеля, хотела забронировать номер на нас троих. Белые балкончики, синее море и заросли зелени вдоль ограды радовали глаз и навевали приятные мысли. До отпуска оставалось две недели.
Я рассчитывала провести его со своей семьей — мужем и сыном. Я уже чувствовала вкус соленой морской воды на губах. Представляла шлепанье детских сланцев по горячим плиткам у бассейна.
— Что не обсуждается? — спросила я, еще не понимая, что происходит.
— Севка и Данила тоже поедут с нами. Мама сказала, Ленке путевку не потянуть, а парням нужно море и солнце. Да и Ленке надо заняться устройством личной жизни. А то молодая, красивая, а мужа нет.
Севка и Данила — это племянники Андрея, восемь и десять лет. Это не дети, а два белобрысых торнадо. После их нашествия наша квартира выглядела так, будто по ней прошелся отряд мародеров. Цветы всегда перевернуты, книжные полки сбиты.
— Андрей, — я закрыла ноутбук, — мы полгода копили на этот отпуск. Я хочу отдохнуть. Просто отдохнуть ото всех. Я мечтала побыть с тобой и Мишкой. Я не хочу нянчить чужих детей.
— Мальчишки не чужие! — разозлился Андрей. — Это дети моей родной сестры! Мои племянники! Они что, не люди? Не хотят отдыхать, по-твоему?
— Люди, — согласилась я. — Но они не мои дети. И не мои племянники. Я для них чужая тетка.
Андрей посмотрел на меня с осуждением и даже злостью, но спорить больше не стал. А потом позвонила свекровь Галина Петровна. Видимо, ей нажаловалась Ленка, что я настраиваю ее брата против семьи.
Галина Петровна начала, как и обычно, причитать. Это был ее, так сказать, «фирменный» стиль общения:
— Вероничка, ты же сама мать, ты же понимаешь…
И так далее.
О да! Я понимала, что ее дочь Лена в свои тридцать пять лет так и не научилась нормально работать. Она даже не смогла сохранить семью. И воспитание детей ее тоже особо не обременяло. Каждое лето эти дети сплавлялись кому-нибудь из родственников, как бесхозный багаж. Этим летом, видимо, очередь дошла до нас.
— Они же не чужие! — восклицала Галина Петровна. — Родные кровинушки!
Эти «кровинушки» в прошлый приезд разбили мой антикварный флакончик из-под старинных духов. Потом позвонила сама Лена. Говорила она виновато, точно вымаливала прощение.
— Вероника, я бы сама с ними поехала. Но ты же знаешь, у меня финансовые трудности…
Кстати, финансовые трудности у золовки были всегда.
— Тем более, дети тебя так любят. Им с тобой интересно. Ты такая затейница!
Да, я умела обращаться с детьми. Точнее, с одним ребенком. Со своим. Который говорил «спасибо», «пожалуйста» и не швырял в стену помидоры. Который мог часами играть со мной в настольные игры. А когда я была занята — тихо сидел и рисовал.
— Лена, — сказала я тогда, — я не поеду с твоими детьми. Я так решила. И не упрашивай. И не надо подсылать ко мне свою многочисленную группу поддержки. «Нет» — это «нет» и точка!
Золовка расплакалась. Я прямо-таки почувствовала себя тираном. Хотя не сделала ничего плохого, всего лишь сказала «нет».
Андрей со мной спорить ни о чем не стал, а вечером молча показал мне пять электронных билетов на самолет. Пять, а не три! И это вопреки всем моим протестам, просто тихо все решилось за моей спиной.
— Денег было только на три, — сказала я. — Откуда ты взял на пять?
— Я добавил из своей заначки, — сказал муж. — Хватит уже бодаться с мамой и Ленкой. Спекулировать детскими чувствами — это жестоко.
— Что жестоко? — спросила я.
— То, как ты себя ведешь, — ответил Андрей. — Как будто они прокаженные.
Мишка смотрел на нас в щелочку двери. Я видела его макушку, эти вихры, которые не желали лежать ровно. И его умные глаза. Глаза ребенка, который слишком много понимает для своих семи лет.
В ту ночь я долго не могла уснуть, просто смотрела в потолок. Рядом сопел Андрей, и я вдруг поняла, что все эти двенадцать лет брака не любила его по-настоящему. Или, может, это он меня не любил? Или мы оба жили по инерции. Просто потому что «так надо», потому что любовь — это когда слышишь свою вторую половинку. А он не слышал.
Утром я встала, сварила Мишке кашу, заплела себе косу, длинную, тугую, как в детстве. Мама мне всегда говорила:
— Ника, девочка моя, никогда не позволяй себя топтать.
Потом я села за ноутбук и перебронировала отель. Другой, через два квартала от первого, с таким же видом на море. Только для двоих, для меня и Мишки.
В самолете мы сидели рядом, все пятеро. Севка уже в аэропорту умудрился разлить колу на чью-то сумку, Данила ныл, что хочет к окну, Андрей смотрел на меня с победоносным выражением. Я улыбалась. Мишка сжимал мою ладонь, он всегда боялся взлета.
Когда мы приземлились, воздух был горячим и пах чем-то цветочным, незнакомым, таким южным, что хотелось петь. Я взяла Мишку за руку.
— Пойдем, солнышко.
— А папа?
— Папа догонит.
Такси стояли в ряд, желтые, как цыплята. Я села в первое, Мишка — за мной. Андрей тащился сзади с чемоданами и двумя орущими мальчишками. И когда он понял, что я захлопнула дверь не просто так, изменился в лице.
Он понял, что дальше мы едем порознь, в разные отели. Смотрел на меня через стекло микроавтобуса, как растерянный ребенок.
— Вероника! — он кричал, стучал по стеклу. — Ты что творишь?!
Телефон зазвонил через сорок минут. Видимо, Андрей добрался до вайфая и теперь кричал на меня в трубку. Ругался так изощренно и витиевато, что мне стало смешно.
— Ты больная?! Ты нарочно мне это подстроила?! Они же и твои родственники тоже!
— Нет, — сказала я спокойно. — Они твои племянники. Твои племянники и дети Лены. Я желаю вам прекрасного отпуска. Увидимся через две недели.
Я нажала отбой. Мишка смотрел на меня и, казалось, все понимал.
— Мам, а мы теперь одни? — тихо, по-взрослому сказал он.
— Мы теперь вместе, — сказала я. — Пойдем, море ждет. А папа живет в соседнем отеле с твоими двоюродными братишками. Когда соскучишься, можно будет сходить к ним в гости.
Но Мишка не соскучился. Эти две недели были самыми счастливыми за долгие годы. Мы строили замки из песка, я читала ему вслух сказки. Мы ели виноград прямо на пляже, и сок тек по подбородку.
Андрей звонил каждый день. Сначала ругался, потом просил вернуться, потом начал жаловался. Мол, Севка подрался с каким-то мальчиком, а Данила отравился мороженым. А еще они оба не слушались.
Андрей впервые за двенадцать лет говорил со мной так, будто я была его единственным спасением. Он уже даже не злился.
Мы с Мишкой вернулись с моря загоревшие и отдохнувшие, пахнущие просоленным воздухом и фруктами. Андрей сидел на кухне серый, осунувшийся, с красными от недосыпа глазами.
— Как будто мы отдыхали в разных местах, — буркнул он.
Я только пожала плечами.
— Я понял, — сказал муж. — Это была плохая идея.
Я налила ему чаю, погладила по голове.
— В следующий раз, — сказала я, — ты просто не будешь со мной спорить. Ведь я тоже не чужая тебе. И мне бы очень хотелось, чтобы с моим мнением тоже считались.
Мишка вбежал в комнату и повис на шее у отца. А я после того случая сильно изменилась. Теперь я никому не позволю сесть себе на шею, и мой муж это знает.
