— Ты бы хоть причесалась, — Андрей поправлял манжет новой рубашки, его взгляд промелькнул по Марине, задержавшись на ее лице. — На тебя смотреть тошно.
Марина стояла в прихожей, зажав в руке конверт из поликлиники. Она только что уложила младшую, Лизу — температура снова подскочила к вечеру. В зеркале мелькнуло ее отражение: домашний халат, волосы, собранные в небрежный хвост, и круги под глазами такие темные, будто их нарисовали.
— Лиза болеет, я всю ночь не спала, — тихо сказала она.
— Это не причина выглядеть как… — Андрей не договорил, взял ключи. Его взгляд упал на конверт. — Что это?
— Диспансеризация. Напоминание.
Он фыркнул, уже открывая дверь.
— Тебе бы не помешало. Ты себя совсем запустила. — Он обернулся на пороге. — Моя мать в пятьдесят пять моложе выглядела, чем ты сейчас.
Дверь закрылась. Марина медленно опустила конверт на тумбу. В тишине прихожей слышно было только тиканье часов и слабый кашель Лизы из детской. Она подошла к зеркалу, присмотрелась к своему отражению. Тридцать пять. Четверо детей. И слова мужа, повисшие в воздухе, как приговор.
На следующий день, отведя детей, она поехала не домой, а в юридическую консультацию. Офис был небольшим, с выцветшими от солнца растениями на подоконнике. Юрист, женщина лет пятидесяти с внимательными глазами, выслушала ее.
— Я хочу понять, как защитить свое, — сказала Марина, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если что… У меня есть доля в квартире. И дача, которую я унаследовала.
Юрист кивнула, достала блокнот.
— Начнем с основ. По статье 256 Гражданского кодекса РФ, имущество, нажитое супругами в браке, является их совместной собственностью. Ваша доля в квартире, приобретенной в браке, — часть этой собственности. А унаследованная дача — это ваше личное имущество, оно не подлежит разделу при разводе.
Марина слушала, впитывая каждое слово. Оказалось, знание законов давало странное, твердое чувство почвы под ногами.
— А если я составлю завещание? Чтобы в случае чего именно дети получили?
— Можете, — юрист сделала пометку. Завещание, это ваше право. Но учтите, несовершеннолетние дети имеют право на обязательную долю в наследстве мало зависит от содержания завещания. Это статья 1149 ГК РФ.
Марина кивала. Она попросила распечатать основные выдержки из законов. Листы бумаги легли в ее сумку тяжело и сильно.
Вернувшись домой, она застала там сестру Андрея, Ольгу, с мужем и двумя детьми. Те приехали «на недельку», не предупредив.
— Мариш, — Ольга развалилась на диване. — Чайку бы. И поесть что-то. В дороге ничего не было.
Марина молча пошла на кухню. Через час, когда гости наелись и разбрелись по квартире, вошел Андрей. Увидел беспорядок, Марину за мытьем посуды — и удовлетворенно кивнул.
— Вот и хорошо, что сестра приехала. Развеешься.
В ту ночь, когда в квартире стихло, Марина вынула из сумки распечатанные листы. Читала при свете настольной лампы. Статьи 34 и 39 Семейного кодекса. Про совместно нажитое имущество. Про раздел. Каждое слово было кирпичиком в стене, которую она строила между собой и чувством беспомощности.
Утром она объявила за завтраком:
— Ольга, ты сможешь погостить до пятницы. В субботу у нас другие планы.
Андрей оторвался от газеты.
— Что за планы? Ты ничего не говорила.
— Я говорю сейчас, — Марина не повышала голоса. — И с понедельника три раза в неделю с двух до пяти будет приходить няня. Я нашла. Договорилась.
В кухне повисло молчание. Ольга смотрела то на нее, то на брата.
— Ты с ума сошла? — тихо спросил Андрей. — Какая няня? Мы что, миллионеры?
— Нет. Поэтому няня будет работать только на эти часы. Я буду оплачивать из своих сбережений. Мне нужно время.
— На что? — его голос стал резким.
— На диспансеризацию, которую ты считаешь необходимой. На восстановление после нее. На себя.
Ольга фыркнула.
— Не понимаю, на что жаловаться. Мужа обеспеченного, детей здоровых…
Марина повернулась к ней.
— Мои дети — это моя радость и моя ответственность. А не повод для того, чтобы меня стирали в порошок. Вы можете остаться до пятницы. Но питание и уборку — организуете сами. У меня по средам теперь книгохранилище.
Она вышла из кухни, оставив их в ошеломленном молчании. Сердце колотилось, но в груди было непривычно светло.
Няня, студентка педагогического института по имени Аня, пришла в понедельник. Марина, выходя из дома, чувствовала себя странно — руки были пусты, не нужно было никого вести за руку, нести чей-то рюкзак. Она пошла не в библиотеку, а в парикмахерскую. Стрижка заняла час. Когда она смотрела в зеркало на свою новую, аккуратную стрижку, мастер сказала:
— О, а вы с такой стрижкой помолодели сразу.
В поликлинике врач, просмотрев результаты анализов, покачала головой.
— Истощение, анемия. Вам, молодой женщине, срочно нужно брать паузу. Иначе здоровье серьезно пошатнется.
— Я уже начала, — ответила Марина.
Она вернулась домой, когда няня уже ушла, а дети делали уроки. Андрей пришел поздно. Увидел ее — и промолчал. Но взгляд его задержался на ней дольше обычного.
На следующей неделе Марина пошла к нотариусу и составила завещание. Все четко, по закону. Ее доля в квартире и дача — детям, в равных долях. Опекуном имущества несовершеннолетних до их восемнадцатилетия должен будет стать тот, кого утвердит орган опеки и попечительства. Она не указала Андрея. Это был не жест мести, а холодный расчет. Она видела, как он поддается давлению своей родни, как может пообещать что-то, не думая о последствиях для детей. Закон был на ее стороне — статья 1149 давала детям гарантии, а ее завещание расставляло акценты.
Когда она положила заверенный документ в папку с остальными бумагами, она почувствовала не облегчение, а тяжелую, взрослую уверенность. Она все проверила. Все предусмотрела, как могла.
Вечером в пятницу Андрей зашел на кухню, где она мыла посуду.
— Ольга уехала, — сказал он. — Обиженная. Говорит, ты ее выгнала.
— Я обозначила границы, — поправила Марина, не оборачиваясь. — Это разные вещи.
Он помолчал.
— Зачем ты все это затеяла? Эта няня, твои походы… Мы же всегда справлялись.
Марина вытерла руки, повернулась к нему.
— «Мы» не справлялись. Справлялась я. А ты — наблюдал и критиковал. И однажды даже сравнил меня с твоей покойной матерью, не в мою пользу. потом что-то внутри переключилось. Я поняла, что если я сейчас не начну себя спасать, то скоро мне понадобится не диспансеризация, а скорая.
— Я не хотел тебя обидеть, — прошептал он.
— Не в обиде дело, — она посмотрела на него прямо. — суть в том ты перестал видеть во мне человека. Ты видел функцию. Функция начала давать сбои — и ты возмутился. Как будто сломался утюг.
Он отвернулся, сжав кулаки.
— И что теперь? Ты хочешь развода?
— Я не знаю, чего я хочу, — честно сказала Марина. — Но я знаю, чего я больше не хочу. Не хочу жить с ощущением, что я постарела на двадцать лет раньше времени и виновата в этом. Не хочу, чтобы мои дети росли с матерью, которая едва держится на ногах от усталости. Я начала с няни и стрижки. Потом, может, пойду на йогу или просто буду спать эти три часа. Буду читать. Буду молчать. Буду слушать тишину. А там посмотрю, что из этого вырастет.
Андрей стоял, прислонившись к холодильнику, и смотрел в пол. Потом поднял голову.
— А я? Я в этих планах есть?
Марина вздохнула. Взгляд ее упал на окно, за которым темнел вечерний двор.
— Это зависит от тебя, Андрей. От того, увидишь ли ты не функцию, а меня. И захочешь ли ты узнать, какая я теперь. Потому что та, прежняя, которая терпела и молчала — ее больше нет. Она сломалась в тот день в прихожей. А эта…, она махнула рукой в сторону себя,, эта только учится ходить заново. И она не уверена, что ей нужен кто-то, кто будет все время говорить ей, что она идет не туда.
Он ничего не ответил. Просто вышел из кухни.
Субботним утром Марина разбудила детей пораньше. Объявила:
— Сегодня мамино приключение. Едем за город.
Они удивленно переглянулись. Она погрузила их в машину, захватив термос с чаем и бутерброды. Они ехали час, дети спрашивали, куда, а она только улыбалась.
Она привезла их на ту самую дачу, унаследованную от дальней родственницы. Старый дом, заросший участок. Дети высыпали из машины, начали с восторгом исследовать территорию.
— Мам, а это наше? — спросил старший, Саша.
— Наше, — кивнула Марина. — Пока только мамино. Но скоро, может, и ваше станет.
Она обошла дом, заглянула в покосившуюся веранду. Потом села на ступеньки и смотрела, как дети бегают по траве. Воздух пахл землей и свободой. Здесь не было ипотеки, расписания кружков, осуждающих взглядов. Здесь была только она, ее дети и шелест листьев в старых березах.
Она достала телефон. Сделала несколько снимков — детей, смеющихся, дома, неба. Потом открыла чат с Андреем, которого не было в ее планах на сегодня. Послала одно фото. Без подписи.
Через минуту пришел ответ: «Где это?»
Она набрала: «Там, где я начинаю все сначала. С нуля. Но уже не с пустыми руками».
Он больше не писал. Она и не ждала. Она поднялась, пошла к детям, которые пытались соорудить шалаш из старых веток. Помогла им. Руки в земле, смех дочери, спорящие голоса сыновей — все это было гуще и реальнее любых слов, сказанных в той городской прихожей.
Когда стемнело, они собрались обратно. Дети, уставшие и счастливые, заснули в машине почти сразу. Марина вела машину по темной дороге, и в ситуации фар мелькали верстовые столбы. Она чувствовала усталость в мышцах, но это была другая усталость — не выжатость до дна, а приятная тяжесть после дня, прожитого по своей воле.
Выехав на трассу, она включила радио. Ловила частоты. И когда полилась тихая музыка, она не стала ее переключать. Просто слушала. И катила вперед по темной дороге, увозя своих спящих детей домой. В дом, где законы были теперь не только на бумаге, но и в ее душе. И этот закон был прост: сначала — выжить. Потом — жить. Все остальное — потом.
