— Значит так, Даша. Я требую, чтобы ты извинилась перед Сережей, когда он придет за вещами. Что хочешь делай, но сделай все, чтобы он остался! Поняла меня? Ты что же хочешь, чтоб я одна свой век доживала? Без поддержки, без мужского плеча? Почему ты все время к нему лезешь? Оставь нас в покое! Если ты не извинишься перед моим мужем, деньги на оплату семестра не получишь! Работать пойдешь, паразитка!
***
Из гостиной доносился приглушенный бубнеж телевизора. Значит, он дома. Сергей. Отчим. Человек, который последние несколько лет превратил их жизнь в хождение по минному полю.
Даша сняла кроссовки, аккуратно поставив их в ряд, чтобы носки смотрели строго вперед. Не дай бог один ботинок будет стоять криво — это сразу станет поводом для скандала. «В доме должен быть порядок! Я пашу как проклятый, а вы даже обувь ровно поставить не можете!» — этот крик звенел в ушах даже сейчас, когда в коридоре было тихо.
Ей было двадцать лет. Возраст, когда хочется летать, любить, учиться, гулять до утра. А она чувствовала себя загнанным зверьком.
Она проскользнула в свою комнату, но не успела закрыть дверь.
— Явилась? — голос Сергея прозвучал хрипло и насмешливо.
Даша замерла. Он стоял в дверном проеме кухни, облокотившись о косяк. В руке — темная бутылка с чем-то пенистым. Лицо одутловатое, глаза прищурены. Он искал повод. Он всегда его искал.
— Привет, — буркнула она, стараясь не смотреть ему в глаза.
— «Привет», — передразнил он. — А чего так поздно? Мать там на кухне корячится, ужин готовит, а ты где шлялась? — закончил он фразу, отхлебывая из горлышка.
— Я была в институте. Потом в библиотеке.
— В библиотеке, — хмыкнул Сергей. — Больно умная стала. Мать там с ног валится, а ты книжки читаешь.
Даша молча попыталась проскользнуть мимо, но его массивная фигура перекрыла проход. В квартире пахло жареным луком и тем самым, кислым, тяжелым запахом перегара, который стал постоянным спутником их вечеров.
— Слышь, — он отлип от косяка. — Раз уж пришла, метнись на кухню. Сделай бутеров. А то ужин еще ждать и ждать, а я с работы, между прочим.
Внутри у Даши все сжалось. Опять. Этот тон, будто она прислуга. Будто она ему должна.
— Сергей Николаевич, там мама на кухне, попросите ее, — стараясь сохранять спокойствие, ответила Даша.
— Я тебе сказал, — голос его стал жестче, ниже. — Мать занята. А ты бездельница. Трудно кусок колбасы на хлеб положить?
Даша подняла на него глаза. В них уже не было страха, только глухая, звенящая усталость.
— Я не буду вам прислуживать. У вас есть руки. И ноги. Встали и сделали.
Секунда тишины показалась вечностью. Лицо отчима налилось нездоровой краснотой.
— Чего ты сказала? — прошипел он, делая шаг вперед. — Замолчи, дрянь! Ты в моем доме живешь! Жрешь мой хлеб!
— Это не ваш дом! — выкрикнула Даша, отступая назад. — Это мамина квартира! И бабушкина!
— Ах ты…
Он резко замахнулся. Даша инстинктивно сжалась, закрыв голову руками, и закричала. В этом крике было всё: и страх, и накопленная за годы обида, и бессилие.
— Сережа! — из кухни вылетела мама, вытирая руки о передник. Лицо у нее было испуганное, серое. — Что случилось?!
Даша стояла у стены, ее трясло.
— Он… он меня ударить хотел, мам! Просто за то, что я бутерброд не сделала!
Отчим опустил руку, но вид у него был такой, будто он готов был разнести здесь все в щепки.
— Да кому она нужна, бить ее, — рявкнул он, но глаза бегали. — Врет она все, Люда! Стоит, хамит мне в лицо! Я пашу как вол, прихожу домой, а мне тут указывают, где мое место!
— Доченька, ну что ты опять… — мама, Люда, виновато посмотрела на мужа, а потом укоризненно на Дашу. — Ну трудно тебе было? Ты же знаешь, он устал.
— Мам, ты серьезно? — Даша не верила своим ушам. — Он на меня замахнулся! Ты что, ждешь, пока он мне голову проломит? Или Катьке?
При упоминании младшей сестры Сергей взбесился окончательно.
— Всё! — заорал он так, что в серванте звякнула посуда. — С меня хватит! Живите тут сами, в своем гадюшнике! Я для них все, а они… Ноги моей здесь не будет, пока эта, — он ткнул пальцем в сторону Даши, — на коленях прощения не попросит!
Он схватил куртку с вешалки, с силой пнул обувь, стоящую у порога, и вылетел на лестничную площадку. Дверь грохнула так, что с потолка посыпалась побелка.
Наступила тишина. Мертвая, ватная тишина.
Мама опустилась на пуфик в прихожей и закрыла лицо руками.
— Что ты наделала… — прошептала она. — Даша, что ты наделала…
— Я? — Даша почувствовала, как к горлу подкатывает комок. — Мам, он тиран! Он же нас всех сожрет!
— Он нас кормит! — Люда подняла заплаканное лицо. — Чем я буду за твой институт платить? У меня зарплата — копейки! А Катю поднимать? Ты эгоистка, Даша. Только о себе думаешь.
Всю следующую неделю они жили как соседи. Мама демонстративно не разговаривала с Дашей, гремела кастрюлями, вздыхала так, чтобы слышно было в другой комнате. По вечерам она запиралась в спальне и часами шепталась с кем-то по телефону. Даша знала — с ним. Уговаривала, унижалась.
Атмосфера в доме была такая, что хоть топор вешай. Маленькая Катя, пятилетняя сестренка, ходила тихая, пришибленная. Она не понимала, что происходит, но чувствовала, что мама злится на Дашу, а папы нет, и это почему-то плохо.
— Даш, почитай сказку, — просила она шепотом, пробираясь к сестре в комнату.
— Иди сюда, котенок, — Даша обнимала сестру, вдыхая запах детского шампуня. — Все будет хорошо.
— Мама плачет, — говорила Катя. — Папа звонил, кричал в трубку.
Даша сжимала кулаки. Она понимала: отчим выжидает. Он дрессирует их. Хочет, чтобы они прочувствовали «нищету» и одиночество, чтобы сами приползли.
В четверг вечером мама зашла в комнату Даши. Вид у нее был решительный.
— Завтра Сергей приезжает за вещами, — сказала она ледяным тоном. — Если ты не извинишься, он уйдет навсегда. И денег на следующий семестр я тебе не дам. Неоткуда. Пойдешь работать кассиром.
Даша посмотрела на мать. В 52 года Люда выглядела уставшей, постаревшей женщиной, которая до дрожи боялась остаться одна. Боялась настолько, что готова была отдать свою дочь на растерзание домашнему божку.
— Хорошо, мам, — тихо сказала Даша. — Я поняла.
— Что ты поняла? — с надеждой переспросила Люда. — Извинишься?
— Я разберусь.
На следующее утро Даша не пошла в институт. Она собрала сестру в садик, отвела, а потом поехала на другой конец города. В старую «хрущевку», где пахло пирожками и корвалолом.
Бабушка открыла не сразу.
— Дашенька? — удивилась она, поправляя очки. — Ты чего в такую рань? Случилось чего?
На кухне, под мерное тиканье ходиков, Даша рассказала все. И про крики, и про замах, и про мамин ультиматум. Она не плакала, просто рассказывала факты.
Бабушка слушала, поджав губы. Она всегда недолюбливала Сергея, но старалась не лезть в семью дочери.
— Значит, деньгами шантажирует, — пробормотала бабушка, размешивая сахар в чашке. — И Люда, дура набитая, ведется.
— Баб, я не могу извиняться, — сказала Даша, глядя в кружку. — Если я сейчас прогнусь, он меня вообще за человека считать перестанет. Он и Катьку потом так же ломать будет.
— И не надо, — бабушка хлопнула ладонью по столу. — Ишь, царь выискался! Отдыхать ему мешают!
Она встала, подошла к старому серванту и достала оттуда пухлый конверт.
— Вот что, внуча. Я эти деньги «на смерть» копила, но живым они нужнее. Тут тебе на семестр хватит. И еще останется на первое время.
— Бабушка, нет! — ахнула Даша. — Я не возьму!
— Бери, говорю! — строго прикрикнула бабушка. — Отдашь, когда выучишься и директором станешь. А сейчас бери. И вот что… Собирайся, едем к вам. Я давно хотела с твоей мамой поговорить по душам, да все случая не было.
Когда они вернулись в квартиру, там уже был Сергей. Он сидел на кухне, по-хозяйски развалившись на стуле, а мама Люда суетилась вокруг, накрывая на стол. Увидев тещу и падчерицу, он криво ухмыльнулся.
— Ну что, привела группу поддержки? — он демонстративно не поздоровался с бабушкой. — Люда, я же сказал: пока эта сопля не извинится, разговора не будет.
— Здравствуй, зятек, — спокойно сказала бабушка, проходя в кухню и садясь напротив него. — А за что извиняться-то? За то, что не дала себя ударить?
— Не лезьте, мама, — буркнул Сергей. — Вы не знаете ситуации. Меня тут не уважают. Я, между прочим, всю семью содержу!
— Содержишь? — бабушка прищурилась. — А ну-ка, Люда, достань тетрадку, где ты расходы пишешь.
Мама замерла с полотенцем в руках.
— Мам, зачем? Не надо…
— Доставай! — в голосе бабушки зазвенела сталь.
Люда неохотно полезла в ящик. Бабушка открыла тетрадь, надела очки и начала читать вслух.
— Коммуналка — с Людиной зарплаты. Продукты — пополам. Одежда детям — Люда. Твои, зятек, сигареты, пиво, бензин — это чьи деньги?
Сергей покраснел.
— Я ипотеку не плачу, квартира ваша, скажите спасибо! Другой бы снимал!
— Вот именно, — кивнула бабушка. — Квартира — моя и Дашина, по документам. А ты тут, милок, прописан? Нет.
Сергей вскочил.
— Вы меня попрекать будете?! Да я сейчас соберусь и уйду! И посмотрим, как вы завоете!
— А иди, — вдруг громко сказала Даша.
Она стояла в дверях, сжимая в кармане бабушкин конверт. Страх ушел. Осталась только брезгливость.
— Иди. Нам твои подачки не нужны. За институт я сама заплачу. И на работу устроюсь, переведусь на заочное. Но терпеть тебя здесь мы больше не будем.
— Люда! — заорал Сергей, поворачиваясь к жене. — Ты слышишь, что твоя дочь несет? Выбирай: или я, или она! Если я сейчас уйду, я копейки больше не дам!
Мама смотрела то на мужа, красного, брызжущего слюной, то на спокойную, вдруг повзрослевшую дочь, то на свою старенькую мать. Взгляд её упал на маленькую Катю, которая стояла в коридоре, прижав к себе плюшевого зайца, и с ужасом смотрела на «папу».
Что-то щелкнуло в голове у Люды. Словно пелена спала. Она увидела не «кормильца», а чужого, злобного мужика, который превратил их жизнь в ад.
— Не кричи, — тихо сказала она.
— Что? — опешил Сергей.
— Не кричи в моем доме, — тверже повторила Люда. Она выпрямила спину. — Даша права. Ты не отец, ты надзиратель. Собирай вещи, Сережа.
У Сергея отвисла челюсть. Он ожидал слез, мольбы, но не этого.
— Да вы… да вы без меня с голоду сдохнете! Кому ты нужна, старая, с прицепом!
— А вот это уже хамство, — бабушка встала. — Даю тебе десять минут. Не соберешься — вызовем полицию. Скажем, буянишь. Участковый давно на тебя зуб точит.
Сергей метался по квартире как раненый зверь. Он швырял вещи в сумку, матерился, проклинал их всех до седьмого колена. Но никто его не удерживал.
Когда дверь за ним захлопнулась — на этот раз навсегда — в квартире стало удивительно легко дышать.
Даша подошла к маме и обняла её. Люда уткнулась дочери в плечо и разрыдалась.
— Прости меня, доченька… Прости, что я такая слабая… Я так боялась…
— Всё позади, мам, — гладила её по голове Даша. — Мы справимся. У нас есть мы.
Вечером они сидели на кухне вчетвером: бабушка, мама, Даша и маленькая Катя. Пили чай с тортом, который принесла бабушка. Телевизор был выключен. Никто не орал, не требовал отчета.
— Я объявление видела, — сказала Даша, откусывая кусок торта. — В кафе рядом с домом бариста нужен. График гибкий, можно после учебы.
— А я могу свитера вязать на заказ, помнишь, как раньше? — вдруг оживилась мама. — У меня же хорошо получалось.
— А я, — бабушка хитро улыбнулась, — буду к вам почаще приезжать. Контролировать процесс. И с Катюшей сидеть, если надо.
Даша посмотрела на своих родных женщин. Впереди было много трудностей — и денег будет меньше, и придется много работать. Но главное она знала точно: больше никто не посмеет указывать ей, как жить в её собственном доме. Она защитила себя и сестру. И это стоило любых денег.
