Зинаида Фёдоровна, грузная продавщица в синем фартуке, тяжело вздохнула и слюнявя палец, перевернула страницу в потрепанной тетради. Этот звук в тишине сельского магазина показался Антонине Павловне громче выстрела.
— Ну что, Тоня… Две семьсот восемьдесят. Это с прошлым чаем.
Антонина Павловна крепче сжала в кармане пенсионную карту «Мир». Девятнадцать тысяч двести сорок три рубля пришли только утром.
— Зин, давай до трех округлим? Я соли возьму. И спички.
— Соль сорок два стоит. Ладно, пиши три.
Антонина Павловна выдохнула. Округлять было проще. Так легче считать, сколько останется на свет, дрова и лекарства, чтобы дотянуть до следующего месяца. Она знала: если цифра не круглая, она запутается, купит лишнюю булку и в конце месяца придется занимать. А занимать было стыдно.
***
Сын Виталий жил в Москве уже почти четверть века. Уехал сразу после армии, зацепился, да так и остался. Чем именно он занимается, Антонина Павловна понимала с трудом: в его речи мелькали слова «логистика», «тендеры», «дедлайны».
— Мам, ну ты все равно не поймешь, — отмахивался он во время редких звонков. — Кручусь.
— Главное, что работа есть, — соглашалась она, прижимая трубку к уху.
— Работа-то есть… Но знаешь, как сейчас в Москве тяжело? Цены — космос. За ипотеку сорок пять отдаем. Квартира-то — одно название, студия, повернуться негде. Плюс Насте на курсы надо, язык подтягивать, без английского сейчас никуда.
Настя, вторая жена Виталия, была женщиной городской и ухоженной. Антонина Павловна видела её всего трижды: на свадьбе восемь лет назад, на похоронах своего мужа (отца Виталия) и один раз проездом, когда они мчали на юг.
— Мам, я тебе там скину на карту, — голос сына обычно становился тише, виноватым каким-то. — Триста рублей. Больше никак, мам, извини. Сами на подсосе.
— Да не надо, Виталик, у меня пенсия…
— Бери-бери. Хоть на хлебушек.
Триста рублей. Это три буханки черного или пачка дешевого творога с молоком. Антонина Павловна всегда благодарила. Не за деньги — за внимание. Раз оправдывается, значит, совесть есть. Значит, помнит.
***
Внучка Алина, дочь Виталия от первого брака, объявилась неожиданно. Ей исполнилось двадцать, она училась в институте и однажды позвонила сама.
— Бабуль, привет! Я тебя в друзья хочу добавить. В ВК. У тебя же смартфон, папа дарил?
— Да лежит где-то, я в нем только звонить умею…
— Доставай, сейчас научу.
Обучение шло туго. Антонина Павловна, надев очки, тыкала пальцем в экран, записывала последовательность действий на листочке в клеточку: «Нажать на синий квадрат», «Нажать на колокольчик». Но через час они «подружились».
— Все, бабуль. Теперь можешь фотки смотреть. И мои, и папины. Я тебе ссылку на него кинула.
— А он не заругает?
— Да у него профиль открытый, смотри кто хочешь. Ладно, целую!
***
Первую неделю Антонина Павловна боялась лишний раз нажать не туда. Но любопытство пересилило. Она нашла листочек с паролем, вошла.
Алина была красавицей. Улыбка широкая, волосы светлые, как у бабушки в молодости. Вот она в кафе, вот с букетом роз, вот парень какой-то обнимает.
«Невеста совсем», — тепло подумала Антонина Павловна.
Потом, осмелев, нажала на ссылку, ведущую к сыну.
Виталий на фото выглядел солидно. Пополнел, конечно, лысина наметилась, но костюм сидел ладно. Рядом Настя в платье с блестками. Подпись: «Любимая, спасибо за эти годы».
Антонина Павловна листала ленту. Виталий у белой машины. Виталий в ресторане. Виталий с огромной рыбиной в руках.
А потом она увидела мигающий кружок вокруг его фото. Алина говорила, это называется «истории».
Она нажала.
Экран ожил. Виталий, щурясь от солнца, снимал себя на фоне бирюзовой воды и небоскребов.
— Ну что, Дубай, держись! Ерохины прилетели! — кричал он в камеру, перекрикивая шум ветра. — Заслуженный отдых!
Следующая картинка сменилась через секунду. Настя на шезлонге, в руках бокал с оранжевым коктейлем. Подпись: «Релакс».
И следом — стол. Огромные креветки, стейки, какие-то диковинные фрукты. Голос сына за кадром, веселый, хмельной:
— Ужин на двоих всего-то триста баксов. Копейки за такой вид!
Антонина Павловна замерла. Она знала курс. Триста долларов — это почти тридцать тысяч. Полторы её пенсии. За один ужин.
А в ушах звенело его жалобное: «Мам, триста рублей, больше никак, сами концы с концами…»
Она медленно положила телефон на клеенчатую скатерть. Тикали ходики на стене. В углу шуршала мышь.
***
Виталий позвонил через два дня, как ни в чем не бывало.
— Мам, привет. Как здоровье?
— Нормально.
— У нас тут завал, работы — гора. Настя еще на йогу записалась, абонемент дорогой, зараза. Деньги летят, только успевай зарабатывать.
— Ага.
— Ты чего молчишь?
— Слушаю.
— Я тебе там скину сейчас. Триста рублей. На молочишко. Извини, больше пока не выкроить.
— Не надо.
— В смысле?
— Не надо, Виталик. У меня есть.
— Мам, ты чего начинаешь? Я же от души.
— Спасибо. Не нужно.
В трубке повисла тишина.
— Ну, дело хозяйское. Ладно, побежал я.
***
Осень в тот год выдалась сырая. Давление скакало, и в октябре у Антонины Павловны закончились таблетки. Упаковка стоила полторы тысячи. В кошельке оставалось триста пятьдесят рублей, а до пенсии — неделя.
Она пошла к фельдшеру в соседнее село.
— Антонина Павловна, так нельзя, — Наталья Сергеевна, молодая строгая врач, качала головой, глядя на тонометр. — Сто восемьдесят на сто. Сосуды же не железные. Почему не купили лекарство?
— Не рассчитала немного.
— А сын? Позвоните сыну! Пусть переведет, это же вопрос жизни.
— Не буду.
— Гордость?
— Нет. Просто не буду.
Наталья Сергеевна посмотрела на нее внимательно, вздохнула и полезла в свой шкафчик.
— Вот. «Пробники» от фармкомпании. Бесплатно. На неделю хватит, а там пенсия. Но вы, Антонина Павловна, зря это.
***
Под Новый год Виталий огорошил:
— Мам, мы приедем! Тридцатого числа жди. С Настей. Алинка не сможет, у нее сессия.
— Приезжайте, — сухо ответила Антонина Павловна.
Она достала из шкафа лучшее постельное белье — старое, еще советское, но накрахмаленное до хруста. Вымыла полы.
Они подкатили к воротам на той самой белой машине из «историй». Виталий в дубленке, Настя в шубе до пят.
— Ну, мать, встречай гостей! — Виталий выгружал пакеты. — Мы тут всего набрали. Икра, рыба красная, балык. Сыр нормальный, а не твой «Российский».
Настя вошла в дом, брезгливо оглядела половики.
— Аутентично, — процедила она. — Но ремонт бы не помешал.
— Мам, реально, — подхватил Виталий. — Обои отклеились. Я летом, может, денег подкоплю, пришлю таджиков.
— Мне и так хорошо.
За столом они сидели как чужие. Виталий с Настей налегали на деликатесы, вспоминали поездки, смеялись над общими знакомыми. Антонина Павловна поставила на стол свои соленья — капусту, огурцы, грибы.
— О, натурпродукт! — Настя подцепила вилкой гриб, покрутила, но есть не стала.
В полночь Виталий разлил шампанское.
— С Новым годом! Чтоб все у нас было и ничего нам за это не было! Мам, подарок держи.
Он протянул конверт.
— Тут десятка. Купи себе что хочешь.
Антонина Павловна взяла конверт, положила на край стола.
— Спасибо.
— Ты чего такая кислая? Мы к ней ехали, старались, а она…
— Я не кислая. Устала. Годы.
Виталий нахмурился, налил себе еще.
***
Утром первого января Виталий вышел на кухню помятый. Мать уже сидела у окна, пила чай.
— Настя спит еще?
— Спит.
— Мам, давай начистоту. Что происходит? Ты полгода сама не своя. Разговариваешь сквозь зубы, деньги не берешь. Я чем-то обидел?
Антонина Павловна посмотрела на него. Взрослый мужик. Дорогие часы. И этот взгляд — сытый, уверенный. Взгляд человека, который ужинает за тридцать тысяч, а матери шлет триста рублей «на хлебушек». Не потому что жадный, нет. А потому что не считает её за человека, которому нужно что-то большее, чем хлеб.
— Виталий, у тебя совесть есть? — тихо спросила она.
— В смысле? Мам, ты о чем? Я помогаю, приезжаю…
— Помогаешь… Триста рублей.
— Ну так времена тяжелые! Я же объяснял! Ипотека, кредиты…
— А в Дубае тоже ипотека?
Виталий поперхнулся чаем.
— Где?
— В Дубае. И креветки за триста долларов. И «жизнь удалась».
Он замер с кружкой в руке. Глаза забегали.
— Ты… Ты откуда знаешь?
— Алина научила. Интернет, Виталик, он для всех прозрачный.
Виталий покраснел. Густо, некрасиво, пятнами.
— Мам, ну ты не понимаешь… Это… Это для статуса надо! Для партнеров! Пыль в глаза пустить, чтобы контракты давали. На самом деле мы в долгах…
— Ври, да не завирайся, — она встала и начала убирать со стола. — Езжайте вы, Виталий.
— Куда? Мы до третьего хотели…
— Езжайте. Насте на йогу надо. Да и тебе статус поддерживать.
***
Они собрались за двадцать минут. Виталий молча таскал сумки, пряча глаза. Настя, поджав губы, сидела в машине.
На столе остались недоеденная красная рыба, сыр и открытая банка икры.
— Мам, ну прости… — буркнул Виталий у порога. — Дурак я.
— Бог простит. Езжай.
Белая иномарка скрылась за поворотом, подняв снежную пыль.
***
Вечером заглянула Зинаида Фёдоровна.
— Уехали? Что так быстро?
— Дела, Зин. Бизнес.
— А, ну понятно.
Зинаида покосилась на стол.
— Ого, икра! Красная! Буржуи.
— Угощайся, — Антонина Павловна подвинула банку. — Мне не лезет.
Через неделю позвонила Алина.
— Бабуль, ты что, папу выгнала? Он такой пришибленный ходит.
— Никого я не выгоняла. Поговорили просто.
— Он говорит, ты его сторис увидела.
— Увидела.
— Бабуль, ну он же мужик, ему понты дороже денег. Не обижайся на него.
— Я не обижаюсь, Алин. Обижаются на родных. А тут… Разочарование. Это хуже. Оно не проходит.
***
Виталий не звонил месяц. Деньги тоже не слал.
В марте на карту упала пенсия. Девятнадцать тысяч двести сорок три рубля. Антонина Павловна привычно пошла в магазин.
Вечером, сидя в тишине, она открыла приложение в телефоне. Рука сама потянулась к кружочку с фото сына.
Новая история. Корпоратив. Женщины в вечерних платьях, музыка, салют. Виталий в центре, с микрофоном, веселый, румяный.
— Гуляем, братцы! Один раз живем! — орал он, обнимая кого-то за плечи.
Антонина Павловна смотрела на это ровно минуту. Потом нажала кнопку, которую ей показала Алина. «Удалить из друзей». И следом — «Заблокировать».
Она отложила телефон. На столе стояла банка икры, которую Виталий забыл впопыхах. Она уже начала подсыхать сверху.
Антонина Павловна вышла на крыльцо.
— Муська! Кс-кс-кс!
Из-под сарая вылезла облезлая соседская кошка, вопросительно мяукнула.
Антонина Павловна вывалила содержимое банки в кошачью миску.
— Ешь, Муська. Кушай. Это от чистого сердца.
Кошка недоверчиво понюхала деликатес, лизнула, а потом жадно начала есть, урча на всю деревню.
