Андрей Иванович говорил негромко, будто боялся спугнуть собственные воспоминания. Он сидел в инвалидном кресле у окна, сложив руки на коленях, и смотрел куда-то мимо Ольги туда, где давно уже не было ни стен, ни потолка, ни этой комнаты. Там была его жизнь, такая, какой она осталась в памяти.
— Один сына практически растил… — начал он и замолчал, тяжело вздохнув. — Жена рано умерла, когда Женьке было пятнадцать. Самый трудный возраст, — добавил он, словно оправдываясь, — а я один остался.
Ольга привычно поправила плед у него на коленях. За годы работы сиделкой она научилась слушать молча. Больным важно было не столько сочувствие, сколько возможность выговориться.
— Любил за двоих, — продолжал Андрей Иванович. — И мать ему заменял, и отца. Все лучшее ему. Себя не жалел. Хотел, чтобы сынок ни в чем не нуждался. После школы сразу к репетиторам, потом в институт помог поступить. Не без денег, конечно… — он усмехнулся. — Тогда думал: вот вырастет, встанет на ноги, и заживем.
Он замолчал, и по морщинистой щеке медленно скатилась слеза. Та самая, предательская, которая всегда появлялась, стоило ему заговорить о прошлом. Андрей Иванович торопливо смахнул ее тыльной стороной ладони и отвел взгляд.
— Простите… — пробормотал он. — Глупость, конечно. Старость.
— Это не глупость, — мягко сказала Ольга. — Вы столько лет жили ради сына. Это не может не болеть.
Он посмотрел на нее благодарно.
— А сейчас вот… — он усмехнулся, но в улыбке было больше горечи, чем радости. — Наведывается ко мне раз в неделю. Заботится, как может. — Помолчал и добавил: — Сиделку вот нанял.
— Простите, Андрей Иванович, — осторожно сказала Ольга, — но Евгений действительно о вас заботится. Не каждый сын способен на такое.
Он неожиданно рассердился.
— Вам не сиделкой быть, Оля, — резко сказал он, — а вам руки целовать надо! В офисе сидеть, делами заниматься. Умная вы женщина, образованная.
Она смутилась и отмахнулась.
— Какой офис? — усмехнулась она. — Я же рано забеременела. Институт бросила, вышла замуж за Виктора. Тогда казалось любовь, семья… на первом месте. А он оказался не готов. Оставил нас, когда сынишке пять лет было.
Ольга говорила спокойно, почти равнодушно, будто пересказывала чужую историю. Но Андрей Иванович заметил, как на мгновение дрогнул ее голос.
— И закружилась жизнь, — продолжала она. — Садик, потом школа. Больничные, утренники, тетрадки, родительские собрания. Жила только ради сына. Другого смысла не видела.
— Ради себя надо жить, — тихо сказал Андрей Иванович. — А не для сына. — Он покачал головой. — Эх… повернуть бы жизнь вспять.
Эти слова зацепили Ольгу. Она вдруг почувствовала, что они говорят не просто о прошлом, каждый о своем, но будто об одном и том же.
Она отошла к окну, чтобы скрыть внезапно накатившую грусть, и тут снова заметила фотографию на стене. Она висела прямо напротив кресла Андрея Ивановича. В золотой, чуть потемневшей рамке молодая пара. Мужчина и женщина, еще совсем молодые, улыбающиеся, прижавшиеся друг к другу. Счастье так и пышет.
Ольга заметила эту фотографию в первый же день, но почему-то только сейчас решилась рассмотреть ее внимательно.
— Это… — начала она и замолчала.
— Жена, — ответил Андрей Иванович, даже не поворачивая головы. — Людочка. — В голосе его появилась теплота. — Хорошая была. Светлая. С ней я другим человеком был.
Ольга вздохнула. У нее не осталось ни одного снимка с мужем. Виктор не любил фотографироваться. Да и вспоминать, по правде говоря, было почти нечего. Семейной жизни как таковой у нее и не было, только бесконечные заботы и ощущение, что она все время кому-то что-то должна.
В памяти вдруг всплыл эпизод, который она обычно старалась гнать прочь. Она пришла тогда домой раньше обычного. На кухне за столом сидел Витя. Рядом с ним стоял чемодан. Славик играл в своей комнате, что-то строил из кубиков и напевал себе под нос.
Виктор поднялся, как только она вошла.
— Прости, — сказал он тогда, не глядя ей в глаза. — Я ухожу. Не хочу мучить ни тебя, ни себя. Я нашел себе пару. Найдешь и ты.
Все было сказано таким ровным, чужим голосом, будто речь шла не о семье, а о смене работы.
Ту ночь она проплакала, уткнувшись в подушку, боясь разбудить сына. А утром встала, умылась, сварила кашу и повела Славика в садик. Потому что у нее был сын. Ради него она и жила.
Сейчас Вячеслав был уже взрослым. Женатым. У него своя жизнь, свои заботы. Он звонил матери, заезжал иногда, но Ольга все чаще ловила себя на том, что вечерами в квартире стоит звенящая тишина.
И тогда она обратилась в фирму. Стала сиделкой. Ей было тяжело жить одной без разговоров, без ощущения, что она кому-то нужна.
— Знаете, — сказала она вдруг, возвращаясь к Андрею Ивановичу, — одиночество — это самое страшное. Даже не бедность и не болезни.
Он медленно кивнул.
— Знаю, — тихо ответил он. — Очень хорошо знаю.
Они снова замолчали. В комнате было тихо, слышно было только тиканье часов да редкий шум машин за окном. Андрей Иванович смотрел на фотографию, Ольга на его профиль, на усталое, но по-своему красивое лицо человека, прожившего нелегкую жизнь.
До Андрея Ивановича Оля проработала у одинокой старушки почти два месяца. Женщина была капризная, с тяжелым характером, но не злая. Просто слишком долго жила одна и привыкла, что весь мир должен подстраиваться под ее ритм. Оля терпела. Терпела придирки, ночные звонки, жалобы на жизнь, на погоду, на соседей, на государство. Она делала уколы, готовила диетическую еду, стирала, мыла полы и слушала бесконечные рассказы о прошлом, в котором у старушки было все: муж, работа, поездки, а теперь осталась только маленькая комната и страх умереть в одиночестве.
Когда за старушкой приехали родственницы, Оля испытала странное чувство. С одной стороны, облегчение. С другой, а что дальше. За эти два месяца она привыкла быть нужной. Привыкла, что каждое утро начинается не с гнетущей тишины, а с чьего-то голоса.
— Спасибо тебе, девочка, — сказала старушка на прощание, неожиданно сжав Олину руку. — Ты добрая. Не пропадешь.
Оля улыбнулась, но, выйдя из подъезда, поймала себя на том, что идти ей некуда. Дом давно перестал быть местом, куда хочется возвращаться.
Через несколько дней из фирмы ей позвонили.
— Ольга Сергеевна, есть новое предложение, — сказала диспетчер. — Мужчина. После травмы. Передвигается в инвалидной коляске. Живет один, но у него есть сын, он оплачивает уход.
Оля нахмурилась. Мужчина. Инвалид. Она машинально сжала телефон в руке.
— Простите, — сказала она после паузы, — но я, наверное, откажусь.
— Почему? — удивилась диспетчер. — Условия хорошие. Проживание не требуется, график удобный.
Оля не стала объяснять. Она и сама до конца не понимала, откуда в ней это чувство. За годы одиночества у нее выработалось стойкое, почти физическое отторжение к мужчинам. Не ненависть, скорее, брезгливость, нежелание впускать в свою жизнь чью-то мужскую беспомощность, слабость, тело, которое придется мыть, переворачивать, поднимать.
Она уже хотела положить трубку, как диспетчер добавила:
— С вами хотел бы встретиться сын. Его зовут Евгений. Он лично все объяснит.
Встреча состоялась на следующий день. Евгений оказался высоким, аккуратно одетым мужчиной лет тридцати пяти. Взгляд у него был добрый, располагающий к беседе.
— Я сразу скажу, — начал он без лишних вступлений, — мне нужен надежный человек. Не просто сиделка, а… — он замялся, — человек, который отнесется к отцу по-человечески.
Оля молчала, внимательно слушая.
— Отец не капризный, — продолжал Евгений. — Он давно свыкся со своим положением. Может сам приготовить, если надо, но… — он вздохнул, — у меня нет столько времени, чтобы быть рядом с ним каждый день. Работа, семья. Я приезжаю раз в неделю, иногда чаще, но этого мало.
Он назвал сумму. Оля невольно подняла глаза.
— Это за месяц, — уточнил Евгений.
Таких денег она не получала никогда. Это было больше, чем она могла себе представить, работая сиделкой.
— Понимаю, — сказал Евгений, заметив ее реакцию. — Я не торгуюсь. Мне важно, чтобы отец был не один.
Она долго молчала. Внутри боролись страх и здравый смысл. Наконец она согласилась.
— Хорошо. Я согласна попробовать.
Она ехала к Андрею Ивановичу с тяжелым сердцем. В голове крутились чужие истории, услышанные от коллег. Как старики отказывались от сиделок, как оскорбляли, унижали, как доводили до слез. Оля готовилась к худшему.
Евгений встретил ее у подъезда. Передал пакет с продуктами.
— Он вас ждет, — сказал он. — Немного волнуется.
Эта фраза неожиданно тронула Олю.
Когда она вошла в квартиру, Андрей Иванович сидел в кресле у окна. Увидев ее, он улыбнулся открыто, почти по-детски.
— Здравствуйте, — сказал он. — А я уж думал, не придете.
— Здравствуйте, — ответила Оля, и вдруг почувствовала, как напряжение внутри нее начинает ослабевать.
Он не был ни грубым, ни требовательным. Напротив, старался быть тактичным, извинялся за каждую просьбу, благодарил за каждую мелочь.
— Вы проходите, не стесняйтесь, — говорил он. — Я тут человек уже привычный, много не надо.
Оля разложила продукты, поставила чайник. И поймала себя на мысли, что ей спокойно. Никакой брезгливости, никакого отторжения. Только тихая жалость и уважение.
С того дня между ними завязались долгие разговоры. Андрей Иванович любил вспоминать прошлое. Говорил о стройке, о работе, о сыне. Иногда о жизни вообще, рассуждал, где свернул не туда.
— Знаете, Оля, — сказал он как-то, — человек думает, что живет правильно, пока не остается один.
Ей особенно нравилось слушать его рассказы о женщине, которую он когда-то любил. В его голосе появлялась мягкость, почти нежность. Оля ловила себя на том, что ждет этих разговоров, будто они наполняли ее собственную жизнь каким-то смыслом.
Она приходила утром и уходила вечером, а уходя, каждый раз оборачивалась. И сама себе удивлялась: почему ей не хочется уходить?
Постепенно дом Андрея Ивановича перестал быть для нее просто местом работы. Он стал пространством тишины, понимания и странного, давно забытого чувства — что ты нужен не из жалости, а потому что рядом с тобой кому-то легче дышать.
Андрей Иванович любил рассказывать о прошлом неторопливо, будто раскладывал перед Ольгой старые пожелтевшие фотографии одну за другой. Он никогда не начинал эти рассказы сам. Всегда ждал, пока она спросит или просто задержится рядом подольше, наливая чай или поправляя подушку. Тогда он понимал: можно говорить.
— Работал я тогда на стройке, — начал он однажды, глядя не на Олю, а куда-то вглубь комнаты. — Прорабом. Работа тяжелая, нервная, но я ее любил. Знал каждый объект, каждого рабочего. Стройка — она как живой организм: если где-то недоглядел, все рушится.
Ольга присела напротив, чувствуя, что этот разговор будет долгим.
— Была у нас учетчица, — продолжал он. — Марина. Разведенная женщина. Я все время удивлялся, как можно было такую бросить. Душевная она была. К каждому подойдет, спросит, как дела, как здоровье, дома ли все в порядке. Если видела, что у кого-то беда, никогда не пройдет мимо.
Он усмехнулся.
— Сейчас таких почти нет. Все мимо бегут.
В тот период его жизнь была простой и тяжелой одновременно. Он уже четвертый год жил один. После смерти жены дом будто опустел, стены остались, мебель осталась, а тепла не стало. Женька тогда учился в институте, приходил поздно, часто ночевал у друзей. Андрей Иванович понимал: молодость, своя жизнь. Но вечерами, возвращаясь с работы, он все чаще ловил себя на том, что разговаривает сам с собой.
— Сын будто стал забывать, что отцу тяжело одному, — тихо сказал он. — Я не винил. Просто… было больно.
Марина появилась в его жизни неожиданно и как-то сразу заняла в ней место. Сначала это были короткие разговоры на работе, потом совместные обеды, редкие шутки. А однажды он понял, что ждет утра только ради того, чтобы увидеть ее.
— Мы друг друга полюбили, — сказал он просто.
Встречались они у Марины. Маленькая, но уютная квартира, где всегда пахло свежим хлебом и чем-то сладким. Андрей Иванович никогда даже не допускал мысли привести ее к себе.
— Женька бы сразу выгнал, — признался он. — Я это знал.
И правда, однажды он все-таки решился поговорить с сыном.
— Сынок, — сказал он тогда, стараясь говорить спокойно, — как ты смотришь на то, чтобы с нами жила женщина?
Женька даже не стал слушать. Крикнул резко, зло:
— Никак!
И, хлопнув дверью, ушел. В ту ночь он не ночевал дома.
— Тогда я понял, — сказал Андрей Иванович, — что мне, видно, оставшийся век куковать одному.
Марина вроде бы соглашалась. Говорила, что им и так неплохо, что штамп в паспорте ничего не меняет. Но Андрей Иванович чувствовал: ей хотелось большего. Он не мог ей этого дать.
А потом на объекте сменился начальник. Пришел Лев Александрович, уверенный, холеный, с дорогими часами и громким голосом. Он быстро приметил Марину. Сначала знаки внимания, потом предложения.
— Она даже не сразу сказала мне, — Андрей Иванович горько усмехнулся. — А потом призналась: Лев Александрович предложил ей жить вместе.
Андрей не держал ее, не уговаривал. Понимал: зарплата прораба — копейки по сравнению с зарплатой начальника. А ей хотелось стабильности, уверенности, другой жизни.
— Переживал я тогда сильно, — признался он. — Но когда узнал, что Маринка оставила работу и шеф посадил ее дома… — он замолчал. — Стало легче. Значит, правильно ушла.
С того времени он запретил себе думать о женщинах. Просто закрыл эту дверь. Работа — дом — работа. И только.
— А потом стройка меня и сломала, — сказал он уже другим, глухим голосом.
Несчастный случай произошел внезапно. Можно сказать нелепо. Сорвалось перекрытие, он успел оттолкнуть рабочего, а сам упал. Очнулся уже в больнице.
— Врачи говорили, шанс есть, — продолжал Андрей Иванович. — Две операции перенес. Тяжело было. Но я верил.
Он замолчал, будто снова переживал те месяцы боли, бессилия, надежды.
— Со временем понял, что одному мне не справиться, — тихо сказал он. — Сын… он отдалялся, не специально. Просто жил своей жизнью.
Андрей вздохнул.
— Вот была бы дочка… — сказал он вдруг. — Она бы меня оформила в реабилитационный центр, настояла бы. А Женька все твердил: «Забудь, пап. Врачи горы обещают, лишь бы деньги выманить».
Постепенно Андрей Иванович стал привыкать к креслу, к чужой помощи и к одиночеству.
— Каждое утро твердил себе, — сказал он почти шепотом: — «Кому я нужен, больной?»
Ольга слушала, сжимая руки. В его словах она слышала не только его боль, свою тоже. Они были разными людьми, но одиночество у них оказалось одинаковым.
— Вы нужны, — тихо сказала она.
Он посмотрел на нее удивленно, будто не ожидал такого простого ответа.
— Может быть… — ответил он неуверенно.
В тот вечер Ольга уходила молча. Она долго не могла уснуть, думая о нем, о его жизни, о том, как легко люди ломаются и как трудно потом снова поверить, что ты кому-то нужен.
А Андрей Иванович долго сидел в темноте, глядя на фотографию жены, и думал не только о прошлом, но и о том, что впереди, возможно, еще не все кончено.
Все произошло не сразу. Не в один день и даже не в один месяц. Просто в какой-то момент Андрей Иванович поймал себя на том, что ждет шагов Ольги в коридоре так, как когда-то ждал возвращения жены с работы. Он ловил каждый звук: как щелкает замок, как она снимает обувь, как тихо ставит сумку у стены. Сердце начинало биться быстрее, и в груди появлялось странное, давно забытое чувство: тревожное и радостное одновременно.
Он долго не решался признаться себе в этом. Да и поздно ему казалось. Инвалид в кресле, старик, которому, казалось, уже ничего не положено. Но чувства не спрашивают разрешения.
Как только он увидел Олю в первый день, внутри что-то перевернулось. Не так, как с Мариной, тихо и тепло, а резко, больно, будто его выдернули из привычной пустоты и бросили обратно в жизнь. Он смотрел, как она двигается по комнате, как поправляет занавеску, как аккуратно ставит чашки на стол, и ловил себя на том, что не может отвести взгляд.
А когда она касалась его руками, чтобы помочь пересесть, поправить рубашку, поддержать за локоть, он сжимал зубы, чтобы не выдать себя. Ему казалось, что от ее рук по телу проходит ток. Он готов был лезть на стенку от этого ощущения.
И он полез.
Однажды он вдруг сказал:
— Оля, а давайте попробуем упражнения. Мне врач когда-то показывал…
Она удивленно посмотрела на него.
— Зачем? — осторожно спросила она. — Вы же сами говорили, что…
— Говорил, — перебил он. — А теперь хочу попробовать.
Он не сказал ей правды. Не сказал, что его подняло не желание снова ходить, а любовь к женщине. Он просто не имел права возлагать на нее такую ношу.
Он попросил сына установить шведскую стенку. Евгений сначала посмотрел на отца скептически.
— Пап, ты уверен? — спросил он. — Врачи же…
— Уверен, — твердо сказал Андрей Иванович. — Хуже уже не будет.
Шведскую стенку установили. Первые попытки были мучительными. Руки дрожали, ноги не слушались, тело не подчинялось. Несколько раз он срывался, почти падал. В такие моменты Оля была рядом. Поддерживала, подхватывала, говорила тихо, но уверенно:
— Не спешите. Если есть желание, все получится.
Он цеплялся за эти слова, как за спасательный круг. Каждый день работал над собой чуть больше, чуть дольше. Иногда после упражнений он лежал, глядя в потолок, мокрый от пота, и думал, что больше не сможет. Но на следующий день снова просил Олю помочь.
Прошли недели. Потом месяцы. Сначала он стал передвигаться по комнате со стулом, опираясь на его спинку. Потом встал на костыли. Каждый шаг давался через боль и страх, но внутри росло нечто большее — надежда.
Когда костыли сменились тростью, он впервые заплакал при Ольге.
— Простите, — сказал он, — старый стал…
Она молча обняла его. И в этот момент Ольга поняла, что боится. Боится не его, не его чувств, а того, что скоро ее попросят уйти. Что он снова станет самостоятельным, и ее присутствие окажется ненужным.
Эта мысль поселилась в ней и не отпускала. Она стала ловить себя на том, что ревнует его к будущему, к дню, когда он сможет обходиться без нее.
Андрей Иванович тем временем менялся. Он уже сам обслуживал себя, помогал Оле на кухне, нарезал овощи, мыл посуду. Дом наполнился движением, голосами, жизнью.
Однажды он сказал:
— Оля, останьтесь, прошу, но не в качестве сиделки. Хочу, чтоб вы всегда были… рядом.
Она опустила глаза, не зная, что ответить.
А через несколько дней он решился на главное.
— Оля, — сказал он тихо, — как ты смотришь на то, чтобы навсегда остаться со мной? Хочешь… распишемся?
Она подняла на него глаза. В них стояли слезы. Она не сказала ни слова, потому что не смогла. Но глаза ее засветились так, что слов и не потребовалось.
В тот вечер они долго сидели рядом, держась за руки. Два человека, которые слишком поздно нашли друг друга, но все же успели.
Так любовь подняла одного из инвалидного кресла. И подарила обоим то, чего они уже не ждали, вторую жизнь.
