Десять лет Вероника жила в Урюпинске, и все эти десять лет каждое воскресенье начиналось для неё одинаково. Она просыпалась рано, даже если ночь была тревожной и сон приходил урывками. Вставала тихо, словно боялась кого-то разбудить, хотя в маленькой однокомнатной квартире, доставшейся ей после развода, кроме неё самой, никого не было. Умывалась холодной водой, смотрела в зеркало, не задерживая взгляд, будто боялась прочитать в собственных глазах ответ, который не давал ей покоя. Потом надевала аккуратное пальто, повязывала платок и шла в храм неспешно, с остановками, будто каждый шаг был маленьким внутренним усилием.
В храме Веронику знали. Она стояла всегда почти на одном и том же месте, у левого клироса, чуть позади, не стремясь быть заметной. Выстаивала службы до конца, не выходя даже тогда, когда ноги начинали гудеть, а спина ныла так, что хотелось опереться о стену. Она не просила многого, только прощения и одного чуда, самого сокровенного: чтобы Господь подарил ей малыша. Иногда ей казалось, что просьба звучит слишком дерзко после всего, что она сделала в своей жизни, и тогда она просто молчала, слушая песнопения, повторяя про себя: «Да будет воля Твоя».
Когда-то у неё была другая жизнь, шумная, яркая, наполненная движением и адреналином. Был муж, были планы. Вероника часто ловила себя на том, что воспоминания приходят без приглашения, особенно по вечерам, когда город за окном стихал и только редкие машины нарушали тишину. В такие моменты она садилась на край кровати и позволяла памяти возвращать её туда, где всё начиналось.
В травматологии городской больницы она проработала уже несколько лет, когда в отделение привезли Артура. День был обычный, тяжёлый, с нескончаемым потоком пациентов: переломы, растяжения, ушибы. Артура доставили после неудачной тренировки, он увлекался парашютными прыжками и при приземлении неудачно подвернул ногу, да так, что без помощи врачей не обошлось. Вероника запомнила его сразу. Не потому, что он был особенно красив или говорил что-то необычное, а потому, как держался.
Он не стонал, не жаловался, не требовал к себе повышенного внимания. Когда было больно, просто сжимал зубы и отворачивался к окну. Вероника, делая перевязку, невольно ловила себя на том, что старается быть аккуратнее именно с ним. В её практике хватало пациентов, которые при малейшем прикосновении начинали причитать и ругаться, обвиняя медперсонал во всех бедах. Артур был другим. И в этом было что-то притягательное.
— Больно? — спросила она тогда, скорее по привычке.
— Терпимо, — ответил он, едва заметно улыбнувшись. — Я не из хрупких.
Эта фраза почему-то запомнилась ей надолго.
Он лежал у них несколько дней. Они почти не разговаривали, всё больше были короткие рабочие реплики, но Вероника ловила себя на том, что ищет взглядом его палату, заходя в отделение. А когда его выписали, она испытала странное чувство: будто что-то важное осталось незавершённым.
К концу смены того же дня, когда она уже собиралась переодеваться, дежурная медсестра заглянула в комнату отдыха:
— Вероник, там к тебе пришли.
Она вышла в коридор и увидела Артура. В руках у него был букет, простой, состоящий из ромашек. Он смущённо улыбался, словно не до конца был уверен, правильно ли поступает.
— Я подумал… — начал он и замолчал, подбирая слова. — Вы так обо мне заботились. Хотел поблагодарить. И… может, кофе выпьем?
Вероника почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она кивнула, почти не раздумывая. Так между ними и завязались отношения, сначала осторожные, с редкими встречами и долгими разговорами, потом всё более тёплые и близкие. Артур умел увлекать. Он рассказывал о небе так, будто это было живое существо, которое нужно чувствовать и уважать. Говорил о прыжках с таким восторгом, что Вероника, слушая его, ловила себя на улыбке.
Через полгода они поженились. Вернее, расписались без пышных торжеств, без белого платья и фаты. Артур был без костюма, она в простом светлом платье. И вместо ресторана они оказались на борту небольшого самолёта. Это был его подарок, их способ отметить важное событие.
Вероника тогда боялась до дрожи. Самолёт казался ей тесным и ненадёжным, а мысль о прыжке почти безумной. Но Артур был рядом, держал её за руку и говорил спокойно, уверенно:
— Это совсем не страшно, если не смотреть вниз. Доверься мне.
И она доверилась. Когда дверь самолёта открылась, а навстречу ударил холодный ветер, Вероника вдруг почувствовала странное спокойствие. Будто весь страх остался где-то позади, вместе с прежней жизнью. Прыжок был коротким, но в эти секунды она испытала нечто, чего никогда раньше не чувствовала, свободу.
С того дня небо стало частью её жизни. Артур буквально заразил её своей любовью к высоте. Она начала ездить с ним в аэроклуб, учиться, делать первые самостоятельные прыжки. Работа в больнице по-прежнему занимала много времени, но теперь у неё появилось хобби, которое наполняло её энергией и ощущением, что жизнь только начинается.
Их жизнь постепенно вошла в ритм, который казался Веронике почти идеальным. Будни были заняты работой, дежурствами, редкими минутами усталого отдыха, а выходные — аэроклубом, дорогой за город, запахом бензина и холодного ветра, который щипал лицо и будоражил кровь. Артур словно жил ожиданием очередного прыжка, и Вероника всё чаще замечала, что и сама считает дни до следующей тренировки.
Он был терпеливым наставником, хотя иногда в его голосе проскальзывала требовательность. Артур умел подбодрить, но не позволял расслабляться.
— В небе нельзя быть неуверенной, — говорил он. — Там нет места сомнениям. Либо ты доверяешь себе и парашюту, либо лучше вообще не прыгать.
Вероника старалась соответствовать. Она действительно быстро училась. Инструкторы в аэроклубе хвалили её за собранность, за умение слушать и выполнять команды. За плечами накапливались прыжки, каждый раз всё увереннее, всё спокойнее. Иногда она ловила себя на мысли, что в эти минуты чувствует себя живее, чем где бы то ни было ещё.
В больнице у неё тоже всё складывалось неплохо. Коллеги уважали, пациенты благодарили. Заведующий отделением всё чаще говорил о возможном повышении, намекал, что такие сотрудники, как Вероника, на вес золота. Она возвращалась домой уставшая, но довольная, с ощущением, что жизнь движется в правильном направлении.
Однажды утром, собираясь на работу, Вероника почувствовала странную слабость. Её слегка подташнивало, кружилась голова. Она списала всё на усталость: ночное дежурство, недосып, нервное напряжение. В аптеке купила что-то «от желудка», выпила, но легче не стало. На следующий день симптомы повторились, а потом добавилось то, что она не могла не заметить, работая в медицине.
— Не придумывай, — сказала она себе, глядя в зеркало. — Просто переутомление.
Но на всякий случай всё же зашла к врачу. Анализы, осмотр — всё как обычно. И только когда доктор, улыбаясь, поднял на неё глаза, сердце у Вероники сжалось.
— Ну что ж, поздравляю, — сказал он. — Скоро будете мамочкой.
Слова повисли в воздухе. Вероника смотрела на врача, но словно не слышала его до конца. Внутри поднималась волна радости, растерянности. Всё смешалось. Она вышла из кабинета, шла по коридору и улыбалась, не замечая никого вокруг. В голове крутилась одна мысль: «Надо сказать Артуру. Он обрадуется».
Она представляла, как сообщит ему новость. Может, вечером, за ужином. Или сразу, по телефону, не выдержав. Ей казалось, что это событие само собой впишется в их жизнь, станет новым этапом, ещё одним приключением, только другим, более тихим, но не менее важным.
Артур был дома, когда она вернулась. Он сидел за столом, просматривая какие-то записи, связанные с тренировками. Вероника подошла, села напротив, несколько секунд молчала, собираясь с духом.
— Артур, — сказала она наконец. — Нам нужно поговорить.
Он поднял глаза, нахмурился.
— Что-то случилось?
— Да… вернее, нет… — она запуталась, потом выдохнула. — Я беременна.
Она ждала улыбки, удивления, может быть, объятий. Но вместо этого увидела, как его лицо напряглось. Радость не появилась, только раздражение, словно ему сообщили о чём-то крайне неуместном.
— И что? — спросил он сухо.
Вероника растерялась.
— Как «что»? — тихо переспросила она. — У нас будет ребёнок…
Артур встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. Некоторое время он молчал, потом резко заговорил:
— Куда торопиться?! Успеем ещё. Мы же обсуждали это. Ты молодая, у тебя всё впереди. Ты только посмотри, каких успехов добилась: в аэроклубе — одна из лучших, прыжков уже сколько, в больнице тоже всё отлично. Мы же договаривались: первые годы активная жизнь. Может, пять лет, может, семь.
Он говорил быстро, словно давно прокручивал этот разговор в голове.
— А теперь что? — продолжал он. — Девять месяцев выпадают из жизни. Тут не то что с парашютом, тут быстро ходить нельзя будет. Вечно бояться: упасть, простыть, не дай бог грипп. Одни ограничения. После родов вроде покой, восстановление, и дальше начинается «веселье»: бессонные ночи, кормёжки, постоянная усталость.
Вероника слушала, не перебивая. Внутри всё сжималось.
— А внешность? — добавил он. — Ты же понимаешь, как это бывает. Ослабшие мышцы, лишний вес. Прощай форма, прощай прыжки. Прощай молодость и красота. А я без стремительного ритма жизни не могу. Мне это важно.
Он повернулся к ней, словно ожидая, что она согласится.
— Мы работаем оба, бюджет у нас не резиновый. На нас двоих и наши увлечения хватает, а ребёнок — это сразу другие траты. Подумай сама.
Вероника почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
— Но это же наш ребёнок… — прошептала она. — Мы справимся.
Она попыталась возразить, объяснить, что готова, что дети — это не конец жизни, а её продолжение. Что многие совмещают и работу, и семью. Но Артур вдруг сменил тон. Его голос стал мягче, почти ласковым.
— Посмотри на нас, — сказал он, подходя ближе. — Мы красивая пара, самодостаточная. Молодые, подтянутые. Нас хоть сейчас на обложку журнала. Ты видела моих одноклассников? Я недавно альбом смотрел. Какие они были яркие, спортивные. А сейчас? Прошло всего десять–пятнадцать лет и что? Одна располнела до неузнаваемости, другая стала серой мышью, хотя раньше была первой красавицей.
Он усмехнулся.
— Мужики тоже не лучше. Те, у кого семьи и дети, постарели резко. Все разговоры про подгузники, детсады, болезни, неврологов. Выживание, а не жизнь. Скука и серость. А мы другие. Нам это не нужно.
Вероника молчала. Она чувствовала, как его слова проникают в неё, цепляются за сомнения, которые раньше она не позволяла себе озвучивать. Артур обнял её, прижал к себе.
— Я люблю тебя, — тихо сказал он. — И хочу, чтобы мы были счастливы. Просто не сейчас.
Она прижалась к его плечу и вдруг поймала себя на мысли, что растворяется в нём, в его уверенности, в его взгляде на жизнь. Его аргументы казались логичными, убедительными. Она всегда доверяла ему, и сейчас тоже.
В ту ночь Вероника почти не спала. Она лежала, глядя в потолок, и думала о будущем. О небе, о прыжках, о работе, о себе рядом с Артуром, красивой, сильной, свободной. Мысль о ребёнке отступала, словно была чем-то преждевременным, нарушающим их идеальный мир.
Веронике казалось, что она поступает правильно. Даже не просто правильно, а по-разумному. Так, как принято у людей, которые умеют планировать жизнь, не поддаваясь минутным порывам. Она убеждала себя, что любовь — это и есть умение жертвовать, подстраиваться, идти навстречу. А дети… дети появятся потом. Когда придёт время. Когда они с Артуром «наживутся», надышатся свободой, насытятся небом и скоростью. А если вдруг не появятся, ну что ж, они будут вдвоём. Разве этого мало?
Она старалась не думать о том, что внутри неё уже бьётся маленькая жизнь. Старательно отодвигала эти мысли, будто закрывала дверь в комнату, где слишком темно и страшно. Артур был ласков, внимателен, словно боялся её потерять. Он чаще говорил о любви, о том, какая она у него умница, как многого уже добилась. И Вероника ловила себя на том, что ей важно это слышать, важно быть для него лучшей.
Когда она пришла в больницу на консультацию, шла туда, как на обычную процедуру. Врачи говорили спокойно, по-деловому, но предупреждали и не один раз.
— Вы должны понимать последствия, — сказал пожилой врач, внимательно глядя на неё поверх очков. — Это не просто процедура. Организм может отреагировать по-разному. Бывают осложнения. Бывает, что потом с беременностью возникают трудности.
Вероника кивала. Она всё это знала, сама работала в медицине, видела разные судьбы, разные исходы. Но в тот момент ей казалось, что всё это не про неё. С ней ничего плохого случиться не может. Она молодая, здоровая, сильная. Всё будет хорошо.
Когда всё закончилось, она лежала в палате и смотрела в потолок. Было пусто. Не больно, а именно пусто. Как будто из неё вынули нечто важное, но она пока не понимала, что именно. Артур забрал её домой, заботился, готовил, говорил, что они всё сделали правильно, что впереди у них столько всего интересного. Она улыбалась, старалась поверить.
Жизнь действительно продолжалась. Снова были прыжки, снова ветер в лицо, снова работа, дежурства, усталость и радость от хорошо выполненного дела. Вероника словно ускорилась, будто боялась остановиться и остаться наедине с собой. Иногда по ночам она просыпалась от тревоги, но тут же убеждала себя, что это просто нервы.
Прошли годы. Пять, семь, восемь… Артур не возвращался к разговору о детях. Иногда, правда, вскользь говорил: «Ну, может, потом». И это «потом» становилось всё более размытым. Вероника сначала ждала, потом перестала ждать, потом просто старалась не думать.
Однажды Артур поехал на встречу выпускников. Вернулся поздно, мрачный, почти неразговорчивый. Он долго молчал, ходил по квартире, словно искал слова. Вероника почувствовала тревогу, но не решалась спросить.
— Знаешь, — сказал он наконец, садясь напротив, — я сегодня многое понял.
Она насторожилась.
— У всех мои одноклассники дети, — продолжил он. — У Сивобородова дочка уже в институт поступила. Представляешь? У кого-то в школу ходят, у кого-то в детсад. Все о детях говорят. О будущем. О том, ради чего живут.
Он поднял на неё глаза, и в этом взгляде было что-то холодное, чужое.
— А я чем обделён? — спросил он резко. — Почему я должен жить с женщиной, которая никогда не сможет родить?
Слова ударили, как пощёчина. Вероника побледнела.
— Что ты говоришь? — прошептала она. — Ты же сам… ты сам тогда…
— Не надо, — перебил он. — Не перекладывай на меня. Это был твой выбор. Ты могла отказаться.
Она хотела возразить, закричать, напомнить ему каждое его слово, каждое убеждение. Но он уже принял решение. Это было видно по его голосу, по жестам, по тому, как он избегал смотреть ей в глаза.
— Я ухожу, — сказал он просто. — Нам дальше не по пути.
Они всё поделили по закону. Продали общую квартиру. Каждый купил себе по малогабаритке. Когда Вероника в последний раз закрыла дверь их прежнего дома, у неё дрожали руки. Там осталась не только мебель и стены, там осталась она прежняя.
Парашют она забросила почти сразу. Не было ни сил, ни желания возвращаться в аэроклуб. Небо, которое когда-то дарило ей свободу, теперь казалось равнодушным и холодным. Работа в больнице превратилась в механическое существование: смена — дом — сон. Иногда она ловила себя на том, что смотрит на беременных пациенток, и в груди появляется тупая, ноющая боль.
Одиночество накрыло её постепенно, но основательно. Не было больше Артура, его уверенного голоса, его убеждённости в том, что он всегда знает, как лучше. Осталась тишина. И пустота, которую уже невозможно было заполнить ни работой, ни привычками.
В храм Вероника пришла не сразу. Сначала просто проходила мимо, замедляя шаг. Потом однажды зашла как будто случайно. Встала в стороне, не зная, что делать, куда смотреть. И вдруг почувствовала, как что-то внутри неё надломилось. Слёзы потекли сами.
С тех пор она стала приходить снова и снова. Сначала редко, потом всё чаще. Стояла службы, не уходя до конца. Перед большими православными праздниками выстаивала ночные службы, несмотря на усталость. Ей казалось, что только здесь она может дышать полной грудью.
Однажды к ней подошла пожилая прихожанка, тихая, с добрыми глазами.
— Не отчаивайся, — сказала она. — Господь милостив. Он простит и детоубийство. Главное, покаяние.
Слово резало слух, но Вероника не возразила. Она давно знала, как называется то, что она сделала. Просто раньше не решалась назвать это вслух.
Со временем она привыкла к такому течению своей жизни. Просто жила, работала, ходила в храм, молилась. И если раньше она просила у Бога чуда, то теперь всё чаще просила только одного: сил принять свою судьбу такой, какая она есть.
Вероника не сразу заметила, как годы после развода начали сливаться в одно длинное, ровное полотно. В нём не было резких красок, всплесков, провалов — всё шло тихо, размеренно, будто жизнь решила больше не испытывать её на прочность, а просто медленно вести вперёд. Работа, дом, храм. Иногда короткие разговоры с коллегами, редкие звонки знакомых. И почти полное отсутствие ожиданий.
Она научилась жить без надежды, так ей казалось. Молилась, стояла на службе, слушала, как слова молитв поднимаются под купол, и позволяла им проходить сквозь себя. Иногда было легче, иногда невыносимо тяжело. Но она принимала и то и другое как данность.
В тот день она пришла в храм как обычно. Было буднично, людей немного. Вероника поставила свечу, отошла в сторону и вдруг заметила знакомый профиль. Сердце дрогнуло от удивления. Она не могла ошибиться.
— Егор?.. — тихо позвала она, сама не ожидая, что решится заговорить.
Он обернулся. Несколько секунд смотрел на неё, будто не веря своим глазам, потом осторожно улыбнулся.
— Вероника… Вот так встреча.
Они учились в одном классе. Тогда он был высоким, нескладным подростком, вечно с книгой под мышкой. Потом их дороги разошлись: у каждого своя жизнь, свои заботы. И вот теперь они здесь, в храме, спустя столько лет.
Они вышли поговорить на паперть. Разговор сначала шёл неловко, отрывками: как живёшь, где работаешь, кого видел из одноклассников. А потом Егор вдруг замолчал, опустил глаза.
— Жена умерла, — сказал он тихо. — Скоропостижно. Год назад.
Вероника почувствовала, как внутри сжалось сердце.
— Прости… — только и смогла сказать она.
— Осталась дочка. Алиса. Двенадцать лет. Хорошая девочка, — он вздохнул. — Но мне тяжело. Очень. Я стараюсь, конечно, но иногда кажется, что не справляюсь.
С этого разговора всё и началось. Сначала редкие встречи в храме, короткие беседы. Потом чай после службы, разговоры обо всём и ни о чём. Егор был спокойным, немного усталым, но в нём не было той напористости, которая когда-то так подкупала Веронику в Артуре.
Однажды он пригласил её к себе познакомиться с Алисой. Вероника долго сомневалась, но всё же согласилась. Девочка встретила её настороженно, почти враждебно. Смотрела исподлобья, отвечала односложно. Вероника не обижалась, она понимала.
Со временем Алиса стала понемногу оттаивать. Однажды, когда Вероника помогала ей с уроками, девочка вдруг сказала:
— Я никогда не буду звать вас мамой. У меня мама одна. Понимаете?
Вероника ответила:
— Понимаю. И не обижаюсь. Зови меня просто Вероникой.
В глазах Алисы мелькнуло что-то похожее на облегчение.
Их сближение с Егором происходило медленно. Он не делал красивых признаний, не обещал невозможного. Просто однажды взял её за руку, и она не отдёрнула. Потом были разговоры о будущем, осторожные, почти робкие. Вероника боялась верить, боялась снова ошибиться. Но рядом с Егором страхи отступали.
Они расписались тихо, без праздника. Просто зашли в ЗАГС, поставили подписи. Вероника не ждала от этого дня особых эмоций. А потом, через некоторое время, они обвенчались. В храме, где Вероника выстояла столько служб, пролила столько слёз.
Ровно через три месяца после штампа в паспорте она почувствовала знакомое недомогание. Сначала не придала значения, списала на возраст, усталость. Но что-то внутри дрогнуло, насторожилось. Она купила тест. Две полоски.
Вероника долго сидела на краю ванны, держа его в руках. Плакала тихо, беззвучно, как плачут, когда боятся спугнуть чудо. Она не знала, за что ей дана эта милость. Не понимала, почему именно сейчас. Но знала точно: она примет этот дар с благодарностью.
Беременность протекала непросто, с тревогами, страхами, постоянными проверками. Но Егор был рядом. Поддерживал, успокаивал, молился вместе с ней. Алиса сначала держалась в стороне, но однажды осторожно положила ладонь на Вероникин живот и тихо спросила:
— А она правда там?
Вероника улыбнулась сквозь слёзы.
— Правда.
Когда родилась девочка, Вероника долго смотрела на неё, не в силах поверить. Маленькое тёплое тельце, тихое дыхание. Она шептала слова благодарности, не зная, кому именно: врачам, судьбе, Богу.
Теперь они ходили в храм всей семьёй. Егор, Алиса, малышка на руках. Вероника стояла на своём привычном месте и думала о том, как странно устроена жизнь. Как легко можно свернуть не туда и как всё же возможно вернуться.
Она больше не просила. Она благодарила.
