Лида сжала в руке холодный пластиковый стаканчик, глядя на белую дверь с табличкой «Репродуктолог». Десятый кабинет за два года. Десятый врач, который обещал «всё исправить». Она помнила, как пять лет назад, впервые увидев две полоски на тесте, засмеялась сквозь слёзы — тогда всё казалось таким простым. Но беременность замерла на восьмой неделе, а потом начались бесконечные анализы, уколы, таблетки, унизительные вопросы молодых врачей: «А вы точно не пьёте?», «Стресс — главный враг зачатия».
Андрей, её муж, сначала поддерживал. Приносил брошюры клиник, держал за руку во время уколов. Но с каждым месяцем становился тише. «Может, это знак? — сказал он однажды, отбрасывая больничный лист. — Может, нам… не суждено?» Лида тогда закусила губу, чтобы не закричать.
Потом был вечер, когда она, вернувшись с работы, нашла в ванной чужую помаду на полке. Андрей признался легко, будто отчитывался о покупке хлеба: «Машка беременна. Мы уходим». Машка — её подруга, та самая, что три года назад плакала на кухне: «Какая ты сильная, Лида! Я бы не выдержала».
Родители перестали звонить. Мать шептала в трубку: «Может, смириться? Вон, в церковь сходи…» Отец молчал, а его молчание звучало громче слов. Подруги, когда-то звавшие на детские праздники, теперь писали редко: «Как дела?» — и Лида врала: «Всё хорошо», — хотя внутри горело пусто.
Однажды, стоя под дождём у аптеки, она заметила старую женщину с букетом полевых цветов. Та улыбнулась: «Красивые, правда? Сын прислал. А внучка… — голос дрогнул, — внучка в детдоме. Не смогла дочь одна…» Лида кивнула, а ночью, листая соцсети, наткнулась на фото Машки с округлившимся животом. Подпись: «Счастье есть!»
Через неделю Лида стояла у дверей детского дома. Не планировала — ноги сами привели. Воспитательница, полная женщина с седыми прядями, смотрела с пониманием: «Малыши чувствуют боль. Может, просто погуляете с ними?»
И она гуляла. С девочкой с синдромом Дауна, которая плела венки из одуванчиков. С мальчиком-сиротой, мечтавшим о собаке. А потом пришла она — Катя, шестилетняя, с глазами цвета осеннего листа. «Ты моя мама?» — спросила в лоб. Лида замерла. «Нет. Но… могу быть».
Через месяц, оформляя опеку, Лида встретила Андрея. Он исхудал, под глазами синяки. «Машка родила. Но ребёнок… не мой. Она с другим. Я… Лида, прости». Она смотрела, как он мнёт в руках шапку, и вдруг поняла: ей больше не больно.
— Ты справилась, — сказала воспитательница, когда Лида привела Катю домой. — Иногда дети приходят не из живота. Из сердца.
Теперь по утрам Катя будит её криком: «Мама, солнце!» Лида смеётся, вдыхая запах детских волос. В шкафу пылится коробка с тестами на беременность. Она выбросит их завтра. Или послезавтра. А сегодня просто обнимет дочь и прошепчет: «Мы нашли друг друга. И этого хватит».
В дверь звонят. На пороге — Машка. Бледная, с пустыми руками.
— Лида… Можно… поговорить?
Лида молчит. Потом кивает. За её спиной Катя рисует домик мелками. Солнце заливает кухню светом. И кажется, что даже в этой истории, такой горькой, может найтись капля мёда.
— Чай будешь? — спрашивает Лида.
И впервые за годы слышит в своём голосе не боль, а покой.
***
Катя не спрашивала о том, почему её биологическая мать оставила в роддоме. Она просто жила — ярко, шумно, будто старалась заполнить тишину, что тянулась за ней с самого рождения. «Ты похожа на осенний лист», — сказала ей как-то Лида, глядя на золотистые блики в её волосах. Девочка засмеялась: «А ты — на зиму. Но тёплую».
Первые месяцы были нелёгкими. Катя кричала во сне, билась в истериках из-за сломанной куклы, а однажды, найдя в аптечке старые тесты на беременность, швырнула их в стену: «Ты хотела другого ребёнка! Не меня!» Лида, дрожа, собрала осколки, а потом села на пол и заплакала. Катя молча обняла её за шею. Пахло детским шампунем и яблоком, которое они ели утром. «Прости», — прошептала девочка.
В школе Катю дразнили «приёмышей». Она отвечала смешками: «Зато моя мама — самая красивая!» А вечером, за уроками, спросила вдруг: «А если бы ты родила… ты бы меня не взяла?» Лида замерла с карандашом в руке. «Я бы всё равно тебя выбрала», — сказала честно.
Однажды в детском доме появилась женщина. Бледная, с трясущимися руками. «Я… её мать», — прошептала она, глядя на Катю, рисующую на окне мелом. Воспитательница хотела выгнать её, но Лида остановила: «Пусть увидит». Женщина простояла десять минут, а потом убежала, закрыв лицо руками. Катя не обернулась.
— Ты сильная, — сказала Лида вечером, зачёсывая дочке волосы.
— Не сильная, — Катя пожала плечом. — Просто… ты рядом.
Год спустя они нашли письмо. В старой коробке с документами — листок, исписанный дрожащим почерком: «Простите. Я болела. Не могла… Не смела оставить её с собой». Подпись отсутствовала. Катя прочла, прикусила губу и спрятала листок в альбом. «Теперь у меня есть ты. И это главное».
А ещё через два года Лида проснулась от смеха. На кухне Катя, в пижаме в единорогов, пекла блины с Андреем. «Он научил меня!» — крикнула она. Лида замерла в дверях. Андрей, теперь с сединой в волосах, кивнул: «Прости… за всё». Катя фыркнула: «Давно простила. Ты же папин друг детства?»
Солнце светило в окно, и Лида вдруг поняла: истории не исправить. Но можно написать новую — с девочкой, которая стала её сердцем, с мужчиной, который принёс цветы без слов, с пустым местом в альбоме, где когда-нибудь Катя нарисует мать, которая отпустила.
— Блинчики остынут! — крикнула Катя.
И Лида пошла навстречу теплу, оставив прошлое там, где ему и место — за дверью, которую давно не открывала.
