Венок был дешёвый. Катя смотрела на жиденькие хризантемы и думала: мама бы не одобрила. Мама любила размах. Мама любила, чтобы все видели и завидовали.
Денис рядом плакал беззвучно — только плечи вздрагивали. Тридцать пять лет, а слёзы текут как у ребёнка. Впрочем, Катя его понимала. Мама была центром их вселенной. Весёлая, яркая, с шуткой на каждый случай, с историей для любой компании. К ней тянулись люди. Телефон у неё не замолкал никогда.
А отец стоял поодаль. Один. Как всегда.
Виктор Семёнович смотрел на гроб и молчал. Он вообще всю жизнь молчал — к этому давно привыкли. Серая мышь при яркой жене. Кате иногда казалось, что отец просто не умеет разговаривать нормально: бубнит что-то себе под нос, улыбается виновато, суетится. Мама часто говорила: «Ваш отец у нас не от мира сего, но добрый, хороший». Они с Денисом кивали. Да, добрый. Да, хороший. Но какой-то никакой.
После похорон поехали к родителям. То есть теперь уже к отцу.
Квартира трёхкомнатная, знакомая до последней трещинки на потолке. Катя выросла здесь, Денис тоже. Потом разъехались, завели семьи, но приезжали часто. К маме.
— Пап, ты ел сегодня? — спросил Денис.
Виктор Семёнович кивнул. Сидел на кухне, перебирал какие-то бумажки. Квитанции, наверное. Он всегда возился с квитанциями.
— Надо поминки организовать, — сказала Катя мужу по телефону. — Человек сорок придёт, мама же полгорода знала.
Муж что-то ответил про деньги, Катя отмахнулась. Потом разберутся.
— Пап, а у мамы записная книжка была? Людей обзвонить надо, на девять дней позвать.
— В комоде посмотри. Там её вещи.
Катя пошла в родительскую спальню. Мамин комод, мамины духи на столике, мамин халат на спинке стула. Как будто она сейчас войдёт и скажет что-нибудь смешное.
В комоде царил хаос. Мама никогда не была аккуратисткой — это отец за ней всё прибирал. Старые открытки, какие-то чеки, сломанная брошка, засохшая помада… Катя рылась в ящиках и наткнулась на тетрадь. Обычную, в клетку, школьную. На обложке корявым отцовским почерком: «Для себя».
Дневник.
Хотела отложить, но первая страница была открыта. Прочитала строчку. Вторую. Села на кровать и читала сорок минут, забыв дышать.
— Денис, — голос у неё осип. — Иди сюда. Срочно.
Брат вошёл, увидел её лицо — замер.
— Что?
Катя молча протянула тетрадь.
Денис сел рядом, открыл первую страницу. Катя смотрела, как он читает. Как расширяются глаза. Как переворачивает страницы всё быстрее.
— Это что? — наконец выдавил он. — Кто это написал?
— Папа.
— Какой папа? Наш?
— Наш.
Денис снова уткнулся в тетрадь. Катя уже знала содержание почти наизусть. Там было двадцать лет их жизни. Двадцать лет глазами отца.
«14 марта 1998. Л. опять пришла в три ночи. Сказала — была у подруги. Я знаю, что она была у Сергея К. Но смолчал. Дети спали. Дениске завтра в школу рано».
«6 июня 1999. Л. сняла с карты всю зарплату. Купила себе шубу. Июнь, шуба. Денег на лагерь Денису нет. Сказал детям, что лагерь отменили из-за ремонта. Взял подработку на выходные».
«23 сентября 2001. Катя болела неделю, температура под сорок. Л. уехала на юбилей к Наташе. Я отпросился с работы, варил бульон, сидел ночами. Когда Л. вернулась, Катя сказала ей спасибо за заботу. Л. приняла благодарность».
«18 января 2004. Нашёл у Л. в сумке записку. От какого-то Игоря. Она даже не прячет. Знает, что промолчу. Дети её обожают. Пусть так».
— Это неправда. — Денис швырнул тетрадь на кровать. — Бред какой-то.
— Почерк папин, ты же видишь. Он это писал. Двадцать лет.
— Значит, выдумал. Может, у него с головой что-то, мы не знали…
— Денис.
— Что — Денис? Мама нас любила, ты это прекрасно знаешь! Она же была… она всегда…
— Была где?
Брат открыл рот — и закрыл. Катя видела, как в его голове проносятся воспоминания. Те же, что у неё полчаса назад.
Мамы никогда не было на родительских собраниях — ходил папа. Мамы не было на выпускном у Дениса: в последний момент умчалась куда-то срочно. Встречать его из армии приехал только отец. Когда у Кати родилась первая дочка, мама появилась через неделю, на полчаса, привезла огромного плюшевого медведя — и умчалась по делам. А отец приезжал каждый день. Варил супы. Гулял с коляской.
— Но подарки, — сказал Денис тихо. — Она же дарила нам подарки. Помнишь, на мои восемнадцать — кожаную куртку? Я полгода о ней мечтал.
Катя молча пролистала тетрадь. Нашла.
«12 октября 2003. Дениске восемнадцать. Л. забыла про день рождения, я напомнил. Она сказала — денег нет и зачем ему куртка. Откладывал три месяца со своих. Л. вручила подарок как свой. Денис радовался. Обнимал её».
Денис прочитал. Ещё раз. Сел на пол прямо там, где стоял.
— Я ей стихи читал. Про лучшую маму. Сам сочинил.
— Помню.
— А она даже не…
Не договорил.
Они сидели в спальне уже два часа. За стеной отец негромко смотрел телевизор. Тетрадь лежала между ними, как граната с выдернутой чекой.
— Там есть ещё про Лёшу, — тихо сказала Катя.
Лёша. Её первый муж. Прожили три года, разошлись. Катя была уверена, что сама виновата: не смогла, не справилась. Мама тогда сказала: «Ну что поделать, доченька, не сложилось». И увезла развеяться в Турцию. Кате было двадцать пять, она рыдала в самолёте, а мама говорила, что всё наладится.
«8 мая 2005. Узнал от соседки. Л. встречалась с Лёшей за Катиной спиной. Несколько месяцев. Соседка видела их в ресторане. Лёша вскоре ушёл от Кати. Л. сказала — он непорядочный человек. Как будто она тут ни при чём».
Катя перечитывала это место уже раз десять. И всё равно не верила.
— Мама и Лёша?
— Выходит, так.
— Но она же моя мать…
— Выходит, так.
Катя вдруг вспомнила: тогда, после развода, мама была какая-то особенно оживлённая. Казалось — радуется, что дочь вернулась. А может, радовалась другому.
— Надо поговорить с папой, — сказал Денис. — Сейчас.
Виктор Семёнович сидел на кухне и чистил картошку. Руки двигались привычно, он даже не смотрел на нож. За жизнь, наверное, тонну начистил.
— Пап. — Катя положила тетрадь на стол. — Мы нашли.
Отец поднял глаза. Посмотрел на тетрадь. Отложил картофелину.
— Зря полезли в комод.
— Почему ты не сказал? — голос у Дениса дрогнул. — Двадцать лет знал и молчал!
Виктор Семёнович вытер руки полотенцем. Аккуратно, тщательно — как всё делал.
— Не надо было вам знать.
— Как — не надо? — Катя почти кричала. — Мы двадцать лет считали тебя… — она запнулась, — а маму — святой! Мы тебе на день рождения забывали позвонить, думали — ты не заметишь. А маме звонили каждый день!
— Ну и хорошо.
— Что хорошего? Что мы её любили? Она же нас…
Катя не могла подобрать слово. Предала? Бросала? Обманывала?
— Она была вашей матерью, — сказал отец. — Этого достаточно.
— Недостаточно! — Денис ударил кулаком по столу, картофелина укатилась на пол. — Ты должен был сказать. Мы бы поняли.
— Когда? — отец впервые посмотрел им в глаза. — Когда бы вы поняли? Когда Катюшке было десять? Когда Денис уходил в армию? Когда у вас свадьбы были, дети рождались? Когда мне было сказать: ваша мать не такая, как вы думаете, вот список её грехов?
Дети молчали.
— Вы её любили. Она вас — по-своему тоже. Криво, косо, но тоже. Зачем было ломать?
— Но ты же страдал…
Виктор Семёнович пожал плечами.
— Справлялся.
Катя вышла на лестничную площадку. Нужно было отдышаться.
Вспомнила, как в детстве болела ветрянкой. Температура под сорок, вся в зелёнке. Мама заглянула в комнату: «Ой, бедная моя» — и умчалась. Важная встреча. А папа сидел всю ночь, читал сказки, менял мокрое полотенце на лбу. Катя потом спрашивала маму, почему уехала. Та ответила: «Солнышко, у меня была работа, папа же справился, правда?» Катя кивнула. Папа справился. Папа всегда справлялся.
Вернулась на кухню. Денис сидел за столом, обхватив голову руками. Отец снова чистил картошку.
— Пап, а почему ты не ушёл от неё?
Виктор Семёнович помолчал.
— Куда? Квартира её, родительская. Денег у меня особых никогда не водилось. И потом — вы бы остались с ней. А она бы вас растила вот так. — Он кивнул на тетрадь. — Без присмотра. Поэтому остался. Следил, чтобы вы были накормлены, одеты, уроки делали. Людмила этим не занималась.
— Но мы думали…
— Что она — солнышко, а я так, при ней. — Отец кивнул. — Меня устраивало. Главное — вы выросли нормальными. Выучились. Семьи завели. Значит, всё сделал правильно.
— Это нечестно, — сказал Денис.
— Жизнь редко бывает честной.
На девять дней пришло человек пятьдесят. Катя сбилась с ног: столовая, столы, всё как положено. Мамины подруги плакали, вспоминали, какой Людмила была душевной, отзывчивой.
— Помнишь, она на моём юбилее так шутила — все надорвались!
— А как мне помогла работу найти! Звонила, договаривалась…
— Золотой человек. Таких больше нет.
Катя слушала, и что-то внутри сжималось. Эти женщины знали маму. Но какую? Весёлую подружку для застолий? Или ту, что оставляла больных детей ради вечеринок?
Отец сидел в углу. Один. Тарелку с салатом не трогал.
К нему подошла незнакомая женщина.
— Виктор Семёнович, держитесь. Людмила была такой яркой, такой особенной. Вам теперь одиноко будет, но мы, подруги Люды, станем навещать.
— Спасибо. Не надо, — сказал отец. — Справлюсь.
Женщина смутилась и отошла.
Катя подсела к нему.
— Пап, поешь хоть.
— Не хочу.
— Ты с утра ничего…
— Кать. — Отец повернулся к ней. — Я сорок лет следил, чтобы всем было хорошо. Чтобы все сыты, одеты, довольны. Можно мне хоть сейчас просто посидеть?
За сорок лет он впервые попросил что-то для себя.
— Конечно, пап.
Вечером, когда гости разъехались, Катя и Денис остались убираться. Отец не просил — сами остались.
Денис выносил мусор, Катя мыла посуду. Отец сидел в кресле, смотрел в стену.
— Пап, а что теперь с дневником?
— С каким?
— С тетрадью. Где ты всё писал.
Виктор Семёнович помолчал.
— Сожгу.
— Как — сожжёшь? — Денис вернулся с улицы. — Это же документ! Двадцать лет твоей жизни!
— Вот именно.
Отец встал и пошёл в спальню. Вернулся с тетрадью и спичками.
— Пап, не надо, — Катя шагнула к нему. — Пусть останется.
— Вы уже прочитали достаточно. — Он открыл окно. — Я писал для себя. Чтобы не сойти с ума. Чтобы хоть где-то была правда. Но теперь она не нужна.
— Нам нужна.
— Нет. Вы думаете, что хотите знать всё. А потом это начнёт разъедать. Каждый праздник будете вспоминать, что мама делала в этот день. Каждый день рождения. Каждую годовщину. Оно вам надо?
— Но мы уже знаем…
— Кусочки знаете. А там много чего ещё.
Денис подошёл ближе.
— Мы имеем право.
— На что? Возненавидеть покойную мать? — Отец чиркнул спичкой. — Она была плохой женой. Но родила вас. Носила, кормила, пелёнки меняла. Это было. Остальное — потом.
Тетрадь вспыхнула. Отец держал её за угол, пока огонь не дошёл до пальцев, потом бросил в раковину.
— Вот и всё.
Катя смотрела, как двадцать лет превращаются в пепел. Двадцать лет отцовского молчания. Терпения. Жертвы.
— Зачем?
— Людмилы больше нет. Дневника — тоже. Осталась память. А какой ей быть — сами решайте.
Он открыл кран и смыл пепел.
На следующий день Катя приехала к отцу одна.
Он удивился.
— Случилось что?
— Нет. Просто так.
Сидели на кухне. Отец заварил чай, достал баранки.
— Пап, почему ты никогда не жаловался?
— Кому?
— Нам. Друзьям. Кому угодно.
Виктор Семёнович пожал плечами.
— Зачем? Жаловаться — это хотеть, чтобы пожалели. А мне не нужно было жалости. Мне нужно было, чтобы вы были счастливы.
— Мы могли бы помочь.
— Чем? — Отец посмотрел на неё. — Катюш, ты маленькая была — смотрела на меня как на волшебника. Папа всё может, папа всё решит. Потом подросла — стала смотреть на маму. Мама красивая, весёлая, интересная. А папа так, рядом топчется. Я не обижался. Это нормально.
— Это ненормально. — В горле встал ком. — Мы были несправедливы.
— Справедливость — штука такая. Сегодня нет, завтра есть, послезавтра опять наоборот. Я жизнь прожил, детей вырастил, совесть чистая. Чего ещё?
Катя смотрела на него. На натруженные руки, морщины у глаз, седину. Шестьдесят восемь лет, сорок из них — в браке с женщиной, которая его не любила. И ни разу за все годы не сказал ни слова.
— Пап, ты герой.
— Какой я герой. — Он отмахнулся. — Герои на войне были, на стройках. А я просто жил. Как умел.
Вечером позвонил Денис.
— Я с Ирой поругался. Рассказал про дневник.
— И что?
— Она сказала — папа молодец. А мама была эгоисткой. И что я иногда веду себя как она.
Катя промолчала.
— Слушай, — продолжал брат. — Я вот думаю. Мы же правда в маму пошли. Ну, не во всём, но во многом. Я тоже люблю, чтоб весело, компании, всё красиво. А Ирка дома с детьми, готовит, убирает. И я её воспринимаю как… ну, как папу воспринимал. Как обслугу.
— Денис…
— Понимаю, понимаю. Надо что-то менять.
Катя положила трубку и задумалась. А она сама? Её Сергей тоже не из ярких. Работает, деньги приносит, с детьми занимается. А она привыкла воспринимать это как должное. Как мама когда-то — отца.
На сорок дней собрались только свои. Катя с мужем, Денис с женой, дети. Отец накрыл стол сам.
— Нашёл в холодильнике, Людмила когда-то консервировала. — Он поставил банку огурцов. — Ещё помидоры есть, компот.
На крышке — этикетка маминым почерком: «Огурцы 2019».
Тут же всплыла картинка: мама на кухне, волосы под косынкой, руки в укропе. Смеялась: «Вот вам зимой будет вкусненько». Один из самых тёплых моментов детства.
Катя мысленно открыла тетрадь. Искала август 2019. Там наверняка было написано, что мама только нарезала укроп, а остальное сделал отец. Или что уехала посреди засолки.
Но тетради больше не было.
— Пап, а эти огурцы… они правда мамины?
Виктор Семёнович посмотрел на неё.
— Какая теперь разница?
Он разлил компот.
Дети хрустели огурцами, вспоминали бабушку. Им рассказывали только хорошее. Запомнят её весёлой и доброй.
А Катя смотрела на отца, который сидел во главе стола и молчал. Как всегда. Только теперь это молчание казалось оглушительным.
— Дедушка, расскажи про бабушку, — попросила внучка. — Какая она была молодая?
Виктор Семёнович помолчал.
— Красивая. Самая красивая на районе. Я как увидел — понял: или она, или никто.
— И что потом?
— А потом — сорок лет. — Отец пожал плечами. — Жизнь.
Не сказал «счастливая». Не сказал «хорошая». Просто — жизнь.
Катя хотела подойти, обнять, сказать что-то важное. Но отец встал и начал убирать посуду.
— Сидите, сидите. Я сам.
Как всегда.
Он сам.
