— Ну что, заходи, раз пришла. Только обувь вытри, я только помыла, — буркнул внутренний голос, копируя интонацию свекрови, хотя в квартире, по идее, никого быть не должно.
Я стояла перед дверью, сжимая в кармане пуховика связку ключей. Металл холодил вспотевшую ладонь. Ноябрь в этом году выдался паскудный: с неба сыпалась какая-то ледяная крупа, под ногами чавкала грязь пополам с реагентами, и темнота наваливалась на город уже в четыре дня, словно придавливая бетонной плитой.
Дверь — массивная, с тремя замками — смотрела на меня как на чужую. Еще месяц назад это была и моя дверь. Моя крепость. Теперь — просто «бывшая квартира».
Я пришла за зимними сапогами и коробкой с документами на дачу. Игорь сказал, что будет на работе до восьми, так что мы не пересечемся. Это было условием. Видеть его лощеную, самодовольную физиономию я не могла физически. После того как он объявил, что «мы переросли этот брак» и «ему нужно пространство для личностного роста», я собрала чемодан за час. Пространство, значит. В сорок пять лет, когда я только выплатила его долги за разбитую машину.
Ключ повернулся с мягким щелчком. Замок смазан. Игорь всегда следил за технической частью, этого не отнять.
В прихожей пахло знакомо и от этого больно: смесью дорогого парфюма Игоря, пылью и… свежей выпечкой? Странно. Игорь не готовит, а полуфабрикаты так не пахнут.
Я тихо прикрыла за собой дверь. В квартире было темно, только из кухни, в конце длинного коридора, просачивалась полоска желтого света. И голоса.
Сердце ухнуло куда-то в район промокших ботинок. Он не один. Баба? В нашей… то есть, в его квартире?
Я хотела уже развернуться и уйти, тихо, по-английски, чтобы не унижаться сценами, но ноги приросли к полу. Голос был не женский. Точнее, не молодой женщины.
— …Игореша, ну ты гений, конечно. Но рискованно, — скрипучий, надтреснутый голос.
Свекровь. Анна Петровна.
Я замерла. Куртка, мокрая от мокрого снега, противно липла к спине. С сапога стекла грязная лужица на ламинат.
— Мам, да не парься ты, — голос Игоря звучал расслабленно, сыто. Слышно было, как он прихлебывает чай. — Ленка — она же простая, как три копейки. Сказал «бизнес прогорел» — она поверила. Сказал «надо затянуть пояса» — затянула. Пять лет, мам! Пять лет она пахала на двух работах, чтобы закрывать «мои долги».
Я почувствовала, как кровь отливает от лица. В ушах зашумело, как в метро при разгоне поезда.
— Ну, она женщина порядочная, — в голосе свекрови не было сочувствия, скорее, брезгливое удивление. — Другая бы бросила.
— Порядочная… Лохушка она, — хмыкнул Игорь. Звук ложечки, ударяющейся о фарфор, в тишине коридора прозвучал как выстрел. — Я эти деньги, что она в клювике приносила, на брокерский счет кидал. Под проценты. А потом квартирку-то на тебя оформили, якобы дарственная от тетки из Саратова. Ленка даже документы не смотрела. Верила! «Мы же семья, Игорь, мы выберемся».
Я прислонилась спиной к стене, чтобы не упасть. Холодная штукатурка обожгла через пуховик.
Пять лет.
Вспомнилось, как я отказывалась от отпуска. «Игорю тяжело, у него коллекторы».
Вспомнилось, как ходила в штопаных колготках под брюками. «Надо потерпеть, родной».
Вспомнилось, как продала мамины серьги с изумрудами, когда он пришел домой белый как полотно и сказал, что его «поставят на счетчик».
Это всё… был спектакль?
— А сейчас что? — спросила Анна Петровна. — Развод? Она на раздел подаст.
— На что она подаст? — Игорь рассмеялся. Смех был горловым, неприятным, я раньше такого у него не замечала. — Квартира — твоя. Машина — на Витьке. Дача… ну, дачу пусть забирает, там гнилья больше, чем дров. У меня официально — минималка и куча «долговых расписок», которые я сам себе и написал. Она уйдет с голой жопой, мам. Еще и жалеть меня будет, что я неудачник.
— Смотри, Игорек. Бабы в гневе страшны. Если узнает…
— Откуда? Она сейчас у своей мамаши на окраине, ревет в подушку. Я ей вчера смску кинул жалостливую, мол, «прости, я не достоин тебя, я на дне». Она ответила: «Я всегда буду тебя поддерживать». Прикинь? Святая простота!
Внутри меня что-то щелкнуло. Словно перегорел предохранитель, который годами держал напряжение, заставляя быть понимающей, терпеливой, жертвенной.
Страх исчез. Боль исчезла. Осталась ледяная, кристальная ясность.
Я медленно расстегнула молнию на пуховике. Сняла шапку, стряхнув с нее капли растаявшего снега прямо на пол. Поправила волосы.
Тихими шагами, не скрываясь, я пошла по коридору.
— …кстати, надо бы замок сменить, а то у нее ключи остались, — говорил Игорь.
— Не успеешь, — сказала я громко, вставая в дверном проеме кухни.
Картина была почти пасторальная. На столе — наш лучший сервиз («только для гостей, Лен, не трогай»), вазочка с печеньем, нарезанная колбаса. Игорь сидел в домашней футболке, развалившись на стуле. Анна Петровна — напротив, с чашкой у рта.
При моем появлении свекровь поперхнулась, чай выплеснулся на скатерть бурым пятном. Игорь дернулся так, что стул под ним жалобно скрипнул. Его лицо за секунду прошло трансформацию от вальяжной сытости до животного испуга.
— Лена? — он вскочил, инстинктивно прикрывая собой какие-то бумаги на столе. — Ты… ты как здесь? Я думал…
— Что я реву в подушку на окраине? — я вошла в кухню. Спокойно. Хозяйкой.
Странно, но меня не трясло. Наоборот, руки налились силой. Я смотрела на мужчину, с которым прожила двадцать лет, и видела не мужа, а слизняка. Скользкого, мерзкого, но абсолютно не страшного.
— Ты всё слышала? — Анна Петровна первая обрела дар речи. Глаза у нее бегали.
— Каждое слово, Анна Петровна. Особенно про «лохушку» и квартиру тетки из Саратова. Кстати, тетя Валя умерла в девяносто восьмом, царствие ей небесное, и кроме кота ничего не имела.
Игорь попытался нацепить привычную маску «несчастного бизнесмена». Плечи опустились, взгляд стал жалобным.
— Ленусь, ты не так поняла. Мы обсуждали… это старые дела… я просто не хотел тебя расстраивать…
— Заткнись, — сказала я тихо. Но так, что он захлопнул рот.
Я подошла к столу. Он попытался загородить бумаги, но я просто отодвинула его плечом. Он был мягким, рыхлым. И почему я раньше считала его каменной стеной?
На столе лежала выписка с банковского счета. Иностранного банка. Сумма с пятью нулями. В евро.
— Неплохо для банкрота, — я достала телефон.
— Ты что делаешь? — взвизгнул Игорь, пытаясь выхватить смартфон.
— Видео снимаю. Прямой эфир, Игорь. Нет, шучу. Просто фото. Для адвоката.
— Какого адвоката? У тебя денег нет на адвоката! — злоба прорвалась сквозь маску. — Ты нищая! Всё здесь — моё и матери! Пошла вон отсюда!
— Игорек, тихо, — зашипела свекровь, понимая, что ситуация выходит из-под контроля.
Я сделала несколько снимков документов. Игорь стоял, сжимая кулаки, но ударить не решался. Он был трусом. Всегда был. Просто я принимала его трусость за интеллигентность, а жадность — за бережливость.
— Знаешь, Игорь, — я спрятала телефон в карман. — Я ведь пришла просто за сапогами. Думала забрать свои старые «экко», которые третий сезон ношу, и уйти. Плакать собиралась. Думала, как же ты без меня, больной и бедный.
Я подошла к нему вплотную. Он отшатнулся, упершись поясницей в подоконник. За окном выл ноябрьский ветер, швыряя в стекло мокрый снег.
— А теперь послушай меня. Ты не сменишь замки. Ты не перепишешь ничего на Витьку задним числом. Потому что я знаю про «черную» кассу твоего автосервиса, про которую ты мне по пьяни рассказывал три года назад. Я знаю, где лежат тетрадки. И если ты не хочешь, чтобы налоговая устроила тебе показательную порку, мы будем делить всё. По-честному. Пятьдесят на пятьдесят. Плюс компенсация за пять лет моего рабства.
— Ты не посмеешь… Это шантаж! — просипел он.
— Это переговоры, милый. Личностный рост, как ты любишь.
Я развернулась к выходу.
— Сапоги! — крикнул он мне в спину. — Забери свои чертовы сапоги!
— Оставь себе, — бросила я через плечо, не останавливаясь. — Куплю новые. На твой счет.
Выйдя в прихожую, я на секунду остановилась. Сердце колотилось как бешеное, но это был не страх. Это был адреналин свободы.
Я надела свои промокшие ботинки. Теперь они не казались мне убогими. Это были ботинки, в которых я ухожу в новую жизнь.
Дверь захлопнулась за мной с тяжелым, финальным грохотом.
На улице было всё так же мерзко. Ветер тут же попытался забраться под шарф, мокрый снег летел в глаза. Промозгло. Темно. Грязно.
Я вдохнула полной грудью холодный, пахнущий выхлопными газами воздух.
Достала телефон. Набрала номер.
— Алло, Маш? Привет. Ты говорила, у тебя есть знакомый юрист, тот, что твоего бывшего раздел? Да. Срочно. Нет, я не плачу. Маш, я смеюсь. Я только что узнала, что я очень богатая женщина.
Я пошла к остановке, чувствуя, как внутри разгорается горячий, злой и веселый огонь. Автобус подошел почти сразу, обдав меня брызгами из-под колес. Но мне было плевать.
У меня в кармане были фото, в голове — план, а в душе — пустота, вычищенная от лжи. И это было лучшее состояние за последние двадцать лет.
