Дождь, начавшийся ещё под утро, к вечеру не думал утихать. Он стучал в стеклянную дверь балкона моей, теперь уже нашей, квартиры ровным, убаюкивающим ритмом. Я стоял, прислонившись к косяку, и смотрел, как капли, сливаясь в извилистые ручьи, ползут вниз, искажая огни вечернего города. В руке я сжимал маленькую бархатную коробочку. Она была тёплой от ладони и невероятно тяжёлой, будто внутри лежал не скромное колечко с сапфиром, окружённым россыпью бриллиантовых искр, а целая вселенная, судьба, будущее.
За моей спиной, в мягком оранжевом свете торшера, сидела Лика. Она что-то тихо напевала, листая толстый альбом с акварельными эскизами — её новое увлечение. Звук переворачиваемых страниц, тихое потрескивание дров в камине (электрическом, но очень убедительном) и этот вечный дождь за окном — всё сплеталось в совершенную, законченную симфонию моего покоя. Я впервые за долгие-долгие годы был по-настоящему счастлив. Спокоен. Дом был наполнен не просто вещами, а её присутствием: лёгким ароматом лавандового крема для рук, разбросанными по дивану вязаными пледами, причудливым кактусом на подоконнике, который она назвала Аркадием. Это был наш мир, наша крепость. И завтра я планировал предложить ей сделать эту крепость нерушимой навсегда.
Но между сегодняшним умиротворением и завтрашней надеждой лежала тень. Густая, колючая, отравляющая. Тень моего разрыва с родителями. Они не знали о Лике уже больше года. Не знали об этой квартире. Не знали, что их сын, Максим, живёт полной, осмысленной жизнью. Для них я был предателем, ослеплённым, глупым мальчишкой, ведущимся на первую встречную крашеную блондинку. Это слово — «блондинка» — мама произносила с таким презрением, будто речь шла не о цвете волос, а о смертельном пороке.
Всё началось чудесно. Мы познакомились с Ликой абсолютно банально — в очереди в той самой кофейне «У Марьиванны» на Преображенской улице. Я пролил на её светлое летнее пальто свой двойной капучино. Вместо скандала она рассмеялась, сказав, что теперь оно будет пахнуть ещё и кофе с корицей, и это только плюс. Мы вместе оттирали пятно салфетками, потом сели за один столик, разговорились… И как-то так вышло, что через три часа я понял — я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. А через месяц осознал, что не хочу, чтобы заканчивалось всё.
Лика была… солнечной. Не в слащавом смысле, а в самом прямом. Она работала реставратором в музее древнерусского искусства, и её руки, умевшие воскрешать краски на почерневших иконах, пахли скипидаром и старинным деревом. Она могла молча просидеть час, вглядываясь в трещинку на лаковой миниатюре, а потом сорваться на спонтанную поездку за город, чтобы встречать рассвет на озере. Она коллекционировала странные камни, верила, что фикусы чувствуют классическую музыку, и готовила невероятный тыквенный суп-пюре с имбирём. Моя жизнь, до этого размеренная, как график деловых встреч (я руководил небольшим отделом в IT-компании), превратилась в яркий, иногда хаотичный, но бесконечно прекрасный карнавал.
Через полгода я понял, что должен познакомить её с самыми важными для меня людьми — с родителями. Идея вызвала у Лики лёгкую панику.
— Макс, а они… строгие? — спросила она, накручивая на палец прядь своих волос, которые на самом деле были не крашеными, а такими от природы — цвета спелой пшеницы с платиновыми прядями.
— Ну, мама — педагог с сорокалетним стажем, отец — военный в отставке. Дисциплина у них в крови, — постарался смягчить я. — Но они же мои родители. Они будут любить тебя, потому что я тебя люблю.
Я сам верил в это. Тогда верил.
Ужин был назначен на субботу. Мама, Зоя Сергеевна, приготовила свой фирменный бефстроганов и торт «Прага». Отец, Виктор Андреевич, достал из серванта коньяк, который берег «для особого случая». Всё дышало официальностью и напряжённым ожиданием. Лика пришла с букетом белых хризантем для мамы и редким изданием книги о батальной живописи для отца. Она была очаровательна в простом тёмно-синем платье, сдержанна, вежлива. Беседа за столом текла плавно: говорили о работе, о погоде, о планах на лето. Мама улыбалась, отец кивал. Казалось, всё идёт как по маслу.
Но уже тогда я уловил нотки. Лёгкие, почти невидимые. Когда Лика, отвечая на вопрос о родителях, сказала, что её отец рано ушёл из семьи, а мама живёт в другом городе с новой семьёй, мамино лицо на миг стало каменным. Когда зашла речь о современном искусстве, и Лика с энтузиазмом поддержала моё мнение, отец хмыкнул: «Молодые, вам бы только всё ломать». Но в целом всё было… нормально. Мы ушли под тёплые, но какие-то необъятные объятия и пожелания «счастливо добраться».
А на следующий день начался ад.
Звонил с самого утра отец. Голос был сухим, как осенняя листва.
— Сын, нужно поговорить. Без неё. Серьёзно.
Я вышел на балкон старой квартиры, которую тогда ещё не съехал.
— Я слушаю, пап.
— Эта твоя… Лика. — Он сделал паузу, будто подбирал слово. — Не пара тебе. Совсем.
У меня в груди что-то ёкнуло и замерло.
— В смысле? Вчера всё было прекрасно.
— Вчера мы были вежливы, — отрезал отец. — А сегодня обсудили с матерью. Девушка легкомысленная. Из неполной семьи, понятия о прочности не имеет. Работа какая-то сомнительная — краски там, кисточки. И смотрит она как-то… хищно.
— Хищно? — я не мог поверить своим ушам. — Пап, она реставратор, она смотрит на мир, как художник!
— Не перебивай! — прогремел его командирский бас, и я по привычке вытянулся. — Мы прожили жизнь, мы видим людей насквозь. Она тебе неверность сделает. Обязательно. Такие всегда ищут чего-то лучшего, пока молодые и красивые. А ты останешься с разбитым сердцем и испорченной репутацией. Прекращай это немедленно.
Я положил трубку, потрясённый. Это был бред. Полный, абсолютный бред. Я ждал звонка от мамы, ждал, что она успокоит, скажет, что отец погорячился. Но мама позвонила вечером, и её тон был ещё страшнее — не громовый, а ядовито-тихий, шипящий.
— Максим, сынок, я не спала всю ночь. У меня сердце болит за тебя. Ты же умный мальчик, как ты мог так поддаться? Она же выстроила тебя, как по нотам. Увидела перспективного молодого человека, квартиру, машину. Играет в тонкую, интеллигентную натуру. А сама… Ты погляди на её манеры. Слишком свободные. Слишком раскрепощённые. Это же всё признаки.
— Признаки чего, мама? — спросил я, чувствуя, как во рту пересыхает.
— Не заставляй меня говорить грубости, Максим. Я как педагог вижу. Она из тех, кто будет менять мужчин как перчатки. Ты для неё — просто очередная ступенька. Поверь материнскому сердцу. Разорви эти отношения. Пока не поздно.
Я пытался сопротивляться. Сначала мягко, потом жёстче. Говорил, что они её не знают, что их предубеждения не имеют оснований, что я счастлив. Но в ответ была стена. Стена из «мы знаем жизнь», «ты ослеп», «она тебя погубит». Звонки стали ежедневными. Сначала уговоры, потом упрёки, потом ультиматумы. «Выбирай: или мы, или эта… особа». Мама плакала в трубку, говорила, что я разбиваю ей сердце, что из-за моей упрямой глупости у неё давление подскакивает. Отец грозился «приехать и поговорить по-мужски». Они звонили на работу, пытались выяснить через общих знакомых, живём ли мы вместе. Это превратилось в настоящую травлю. Травлю человека, которого они даже толком не знали. Травлю моего счастья.
Я не сказал Лике ни слова. Как сказать? «Мои родители, самые дорогие мне люди, считают тебя авантюристкой и будущей изменницей»? Я оберегал её от этой грязи, от этой боли. Я видел, как она иногда ловит на себе мой задумчивый взгляд и спрашивает: «Макс, всё хорошо?» И я улыбался, целовал её в макушку и говорил: «Всё прекрасно. Просто устал».
Но внутри меня шла война. С одной стороны — безграничная любовь к Лике и наше хрупкое, но такое настоящее гнёздышко. С другой — долг, чувство вины, годы любви и заботы родителей. Я метался, не спал ночами, терял вес. Работа стала единственным отвлечением. И там, кстати, всё было более чем хорошо — мой отдел выиграл крупный контракт, я получил повышение и значительную прибавку. Именно на эти деньги и было куплено то самое кольцо в бархатной коробочке.
Кульминация наступила в день рождения отца. Я, по старой привычке, купил дорогой набор для ухода за кожей (он был в этом странном смысле щепетилен), собрался ехать. Лика, знавшая о празднике, дала мне красиво упакованную бутылку выдержанного виски. «Передай папе от нас», — сказала она. Эти слова «от нас» стали последней каплей. Я не мог приехать к ним с подарком «от нас», зная, что за моей спиной они называют её не иначе как «эта блондинка».
Я приехал один. Праздник был похож на заседание трибунала. После тоста мама, с лицом мученицы, положила руку мне на руку.
— Ну что, Максим, одумался? Когда мы наконец вздохнём спокойно?
Я отодвинул руку.
— Мама, папа. Я не пришёл сюда ссориться. Я пришёл поздравить отца. Но раз уж начали… Я люблю Лику. Я живу с ней. И я не собираюсь с ней расставаться. Никогда.
В комнате повисла тишина, которую можно было резать.
— Значит, ты выбираешь её, — тихо сказала мама, и в её глазах не было слёз, только холодная, стальная решимость.
— Я выбираю свою жизнь, — твёрдо ответил я. — А вы в моей жизни всегда будете самыми дорогими людьми. Но только если вы примете мой выбор и мою жену.
— Жену? — взорвался отец. — Ты ещё и жениться собрался на этой?!
— Да. И это моё решение.
— Тогда убирайся, — прошипел отец, вставая. — И чтобы твоей… чтобы твоей ноги больше не было в этом доме. Ты нам не сын.
Эти слова упали, как удары молота. Мама не сказала ничего, просто смотрела в стол, её губы были плотно сжаты. Я встал, положил подарки на стул и вышел. Дверь родного дома захлопнулась за мной с таким глухим, окончательным звуком, что казалось — отрезала кусок моей души. Я сидел в машине и долго-долго не мог завести мотор, глядя сквозь залитое дождём лобовое стекло на светящиеся окна квартиры, в которой вырос. Потом уехал. Домой. К Лике.
Я не сказал ей и тогда. Сказал, что сильно поссорился с отцом на политической почве (он был ярым консерватором, и эта отговорка звучала правдоподобно). Она обняла меня, прижала к себе, прошептала: «Всё наладится, родной. Главное, что у нас есть друг у друга».
И вот с тех пор прошёл год. Год без звонков, без праздников, без вестей. Сначала было невыносимо тяжело, потом — просто больно, а потом… потом я привык. Привык к тишине со стороны семьи. И с головой погрузился в строительство новой жизни. Нашу жизнь. Наше счастье. Работа спорилась, дом цвёл. Лика закончила сложнейшую реставрацию, её пригласили с докладом на конференцию. Мы съездили в отпуск на море. Мы были счастливы. И сейчас, стоя с коробочкой в руке, я понимал, что это счастье нужно закрепить, освятить, защитить.
Я обернулся. Лика подняла на меня глаза и улыбнулась той самой, своей, солнечной улыбкой.
— О чём задумался, капитан? Дождь гипнотизирует?
Я подошёл к ней, опустился на одно колено. Её глаза округлились, рука с альбомом замерла в воздухе.
— Лика… — голос вдруг предательски дрогнул. Я открыл коробочку. Сапфир вспыхнул в свете торшера глубоким, васильковым огнём. — Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете. Согласна ли ты… стать моей женой?
Она не закричала, не заплакала от счастья, как показывают в фильмах. Она долго-долго смотрела на кольцо, потом на меня. И в её глазах стояли слёзы, но это были слёзы бездонной нежности и чего-то ещё… чего-то похожего на печаль. Потом она кивнула, не в силах вымолвить слова, и протянула руку. Я надел кольцо. Оно село идеально.
— Да, — выдохнула она наконец, обнимая меня. — Тысячу раз да.
Весь следующий день прошёл как в розовой дымке. Мы праздновали вдвоём, с шампанским и домашним пирогом, который Лика испекла, пока я был на работе. Вечером мы сидели, обнявшись, и строили планы: скромная свадьба в городском саду, медовый месяц в горном домике, который она нашла в интернете. И тут в дверь позвонили. Резко, настойчиво.
Мы переглянулись. Не ждали никого. Я подошёл к глазку. За дверью стояла… моя мать. Одна. Без отца. Выглядела она страшно: постаревшая, осунувшаяся, в мокром от дождя плаще. Сердце упало куда-то в пятки. Я отступил от двери.
— Кто? — тихо спросила Лика.
— Моя мама, — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Всё. Конец покою. Сейчас начнётся скандал, истерика, она всё испортит, увидев кольцо на пальце Лики…
Лика неожиданно спокойно подошла к двери и открыла её.
— Зоя Сергеевна, — сказала она мягко. — Проходите, пожалуйста. Вы промокли.
Мама переступила порог, её взгляд скользнул по Лике, по мне, по уютной комнате. В её глазах не было привычной холодности или гнева. Была растерянность. И боль.
— Максим… Лика… — она произнесла оба наших имени с трудом. — Мне нужно поговорить с вами. С обоими.
Мы усадили её в кресло, предложили чаю. Она молчала, теребя прядь седых волос. Потом подняла на нас глаза.
— Я пришла… чтобы сказать правду. — Голос её был хриплым, надломленным. — Всю правду о том, почему мы… почему мы так вели себя.
Я приготовился к худшему. Наверное, они наняли частного детектива, нашли какую-то ложь в биографии Лики…
— Виктор… твой отец, Максим, — мама сглотнула ком в горле, — он не твой биологический отец.
Воздух вырвался из моих лёгких, словно меня ударили в грудь. Я смотрел на неё, не понимая.
— Что?
— Мы встретились, когда тебе было три года, — быстро, словно боясь, что её прервут, заговорила мама. — Твой настоящий отец… он был похож на Лику. Не внешне, нет. По характеру. Свободный, лёгкий, творческий, непредсказуемый. Художник. Я безумно его любила. Но он… он не мог быть с одной женщиной. Для него весь мир был холстом, а люди — красками. Он изменил мне. Много раз. А потом просто ушёл. Оставил нас с тобой.
Она замолчала, вытирая слёзы, которые наконец покатились по её щекам.
— Я была в отчаянии. Встретила Виктора. Он был моей скалой. Надёжным, строгим, честным. Он полюбил тебя как родного. Мы решили никогда не рассказывать тебе правду. Мы боялись, что ты унаследуешь… эту ветреность, эту неверность по крови. И когда ты привёл Лику… я увидела в ней его. Того первого. Такую же светлую, свободную, увлечённую. Мне показалось, что история повторяется. Что она так же поломает тебе сердце, как он сломал моё. А Виктор… он просто боялся потерять тебя. Боялся, что капля «чужой» крови перевесит годы воспитания. Мы пытались оттолкнуть её от тебя, думая, что спасаем. Мы совершили чудовищную ошибку.
В комнате стояла гробовая тишина. Я смотрел на свою мать, эту маленькую, сломленную женщину, и не знал, что чувствовать. Гнев? Да, он был. Жалость? И она тоже. А Лика… Лика сидела, крепко сжав мою руку, и смотрела на Зою Сергеевну не с обидой, а с бесконечным пониманием и состраданием.
— Почему вы пришли сейчас? — тихо спросил я.
— Потому что я увидела вас сегодня утром, — прошептала мама. — Я… я не могла больше выдержать разлуки. Шла мимо вашего дома, как часто делала все эти месяцы. И увидела вас в кафе через витрину. Вы смеялись. Она сняла с своего пальца кольцо и показала тебе, а ты поцеловал её руку. На твоём лице было такое счастье… Такое, которого я не видела никогда. И я поняла. Поняла, что мы пытались убить в тебе именно это счастье. Из-за своих страхов, из-за боли двадцатипятилетней давности. Я не могу вернуть время. Но я могу попросить прощения.
Она встала и поклонилась нам. Низко, по-старинному.
— Простите меня. Простите нас. Мы были слепы и жестоки.
Лика первой поднялась и подошла к ней. Не стала обнимать — слишком свежа была рана. Но взяла её руки в свои.
— Зоя Сергеевна, я не он. Я люблю вашего сына больше жизни. И я никогда, слышите, никогда не причиню ему боль. Вы боялись призрака. А я — живой человек.
Я подошёл к ним. Смотрел на лицо матери, постаревшее, искренне страдающее. И почувствовал, как огромная, давящая глыба обиды и непонимания внутри начала трещать и рассыпаться. Они ошиблись. Ужасно ошиблись. Но они — мои родители. И они пришли. Сквозь свой страх, свою гордыню, свою боль.
— Мама, — сказал я хрипло. — Это… невероятно тяжело. Всё, что вы сказали. И всё, что вы сделали. Нам нужно время. Но… дверь теперь открыта. Наша дверь.
Это была не мгновенная идиллия. Прощение такого — не дело одного вечера. Отец ещё долго не мог прийти, не мог признать свою неправоту. Но мама стала иногда заходить на чай. Сначала молча, потом стали говорить — осторожно, обходя острые углы. Она видела, как мы живём. Видела уважение и любовь между нами. Видела, как Лика заботится обо мне, как поддерживает. И ледяная стена начала таять.
А через полгода, уже после нашей тихой, уютной свадьбы в окружении самых близких друзей, на пороге снова стоял отец. Не говорил ничего. Просто смотрел на нас, на наши обручальные кольца, на Лику, которая без тени страха смотрела на него в ответ. Потом кивнул, коротко и жёстко, и вошёл в дом. Это был его способ просить прощения.
Сейчас, когда я пишу эти строки, в нашем доме пахнет тыквенным супом. Мама помогает Лике на кухне, они о чём-то смеются. Отец на балконе с моим маленьким сыном, которого мы назвали Виктором, показывает ему, как воробьи купаются в луже. Шрам от той старой раны ещё иногда ноет, особенно в пасмурные дни. Но мы научились с ним жить. Потому что главное — не отсутствие ран, а то, что находится за дверью, которую ты решаешься открыть. За нашей синей дверью теперь живёт не просто наша маленькая семья. Там живёт мир. Хрупкий, выстраданный, но настоящий. И я по-прежнему безумно люблю её. А ещё я снова научился любить их. По-новому. Без слепого обожания, но с принятием их несовершенства и своих корней, которые оказались сложнее и причудливее, чем я мог представить. И это, пожалуй, самое большое счастье — знать, что тебя любят не вопреки, а вместе со всей твоей сложной, запутанной, прекрасной историей.
