Когда я выставила на кухонный стол QR-код для оплаты, Серёга замер с открытым ртом. Слюна блеснула на нижней губе.
Но начну по порядку.
Каждую пятницу одно и то же. В семь вечера звонок в дверь — и они уже в прихожей. Друзья Витиного детства. Серёга с завода, Петрович из гаражного кооператива, Пашка с женой Леной. Шумные, голодные, с пакетами пива.
А я к тому моменту уже четыре часа стояла у плиты. После работы — восемь часов в офисе за семьдесят тысяч на руки. На свои деньги. Тысяча рублей каждую неделю. Четыре тысячи в месяц — почти десятая часть зарплаты уходила на их животы.
— Галочка, ребята сегодня придут! — радостно сообщал муж каждую пятницу. — Давай не томи, Серёга голодный как зверь!
Я молчала. Доставала из холодильника мясо, которое сама купила. Включала духовку, за которую сама платила по счетам. Резала, жарила, запекала. А потом час чавканья. Пустые тарелки, вытертые хлебом до блеска. «Галочка, ещё добавки!» — гремел Серёга, не поднимая головы. Уходили, оставляя гору грязной посуды и благодарное «Спасибо, хозяюшка!».
Семь лет я это терпела. Триста шестьдесят четыре пятницы. Триста килограммов мяса, полторы тысячи помытых тарелок, километры стояния у плиты. А потом что-то щёлкнуло. Не сломалась — решила. Спокойно. Без истерик.
Стояла перед зеркалом в прихожей, когда они уже звонили в дверь. Смотрела на себя — седая прядь у виска, которую некогда закрасить, тени под глазами. Сорок два года. Семь лет замужем. И каждую пятницу — чужая кухарка в собственной квартире.
Две недели назад я составила прайс-лист. Считала цены по себестоимости продуктов плюс тридцать процентов за работу. В четверг распечатала на обычном листе А4, в пятницу утром заламинировала скотчем. И достала из сумки подставку для телефона с QR-кодом.
— О-о-о, хозяйка дорогая! — загремел Серёга, влетая на кухню первым. — Чем кормить будешь? Живот к позвоночнику прилип!
Следом протиснулся щуплый Петрович с вечной зубочисткой в зубах. Пашка с Леной втиснулись последними — оба крупные, шумные. Витя сиял и рассаживал гостей, как метрдотель.
— Садитесь, братцы! Галка сейчас накормит. Мясо с рынка, самое что ни на есть!
Я достала из холодильника большой деревянный поднос. На нём лежали домашние колбаски в специях, вяленое мясо, тонко нарезанная бастурма. Запах поплыл такой, что у Серёги дёрнулся кадык. Я поставила поднос на стол. Рядом положила лист с прайсом и телефон с QR-кодом.
— Рада видеть вас, — сказала я спокойно. — Но сегодня у нас новые правила. Вот меню.
Повисла тишина.
— Джерки из говядины — 250 рублей за 100 грамм. Колбаски домашние — 150 рублей штука. Бастурма — 300 рублей порция. Хлеб бородинский — 30 рублей ломтик. Оплата переводом на карту, чек вышлю в электронном виде.
Серёга открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Галь… это шутка? — осторожно спросил он. — Мы же свои.
— Свои вы Вите, — ответила я ровно. — А еду едите мою. Продукты покупаю я. Готовлю я. Мою посуду тоже я. Поэтому теперь всё по прайсу. Или идите в кафе — там, кстати, дороже.
— Ты офигела?! — заорал Витя, хватая меня за руку. Вены на шее вздулись, лицо стало свекольным — я всегда боялась, что хватит инфаркт, когда он так краснеет. — Весь завод узнает, что моя жена с друзей деньги дерёт! Ты меня на смех подняла! Убери это немедленно!
— Не повышай голос, — оборвала я. — Не нравится — готовь сам. Вон холодильник, вон плита. Только продукты тоже мои, придётся купить.
Витя задохнулся от возмущения.
Жена Пашки — Лена — первая пришла в себя. Она встала, демонстративно оправила блузку и поджала губы.
— Пойдём, Паша. Не буду я сидеть там, где меня считают за дармоедов. Я не нищая, чтобы тут за каждую котлету расписываться!
— Да погоди, Лен… — замялся Паша, глядя на колбаски.
— Пойдём, сказала! В кафе поедим! Там хоть обслуживание нормальное!
Она гордо вышла. Паша поплёлся за ней.
— Витёк, мы с тобой двадцать лет дружим, — буркнул Серёга, тяжело поднимаясь. — И вот так? Из-за бабы? — Он делал ударение на слове «бабы», глядя мне в глаза. — Не по-человечески.
Петрович молча выплюнул зубочистку на пол и вышел. Серёга — за ним.
Хлопнула входная дверь. В квартире стало тихо.
Витя стоял посреди кухни, красный и растерянный.
— Ты… ты всех разогнала, — выдавил он. — Понимаешь, что наделала? С кем я теперь общаться буду? Они меня на смех поднимут!
Я убрала телефон в карман. Аккуратно свернула прайс.
— Есть хочешь? — спросила я буднично.
— Что?
— Есть, спрашиваю, хочешь?
Муж молчал. Желудок у него предательски заурчал.
— Бесплатно? — буркнул он, глядя в пол.
— Тебе — да. Ты супруг. Льготная категория.
Я подвинула к нему тарелку. Витя сел. Взял колбаску. Жевал молча, но было видно — комок в горле мешает.
— Жестокая ты, Галь, — сказал он с набитым ртом. — Мелочная.
— Я не мелочная, Витя. Я просто ценю себя.
Я налила себе чаю. Села напротив.
На столе осталась нетронутой бастурма — ровно семьсот рублей себестоимости, три дня вяления. Я завернула её в пищевую плёнку. Нам с Витей на неделю хватит.
Смотрела, как он жуёт, опустив глаза в тарелку. Не чувствовала ни грамма вины. Ноль. Пустота там, где раньше жило чувство долга.
Я знала, что завтра он будет звонить Серёге и оправдываться. Свалит всё на мой характер и возраст. Серёга, может, и простит, если Витя угостит его в гараже. Но сюда, на эту кухню, они больше не придут. Страх перед прайс-листом оказался сильнее аппетита.
— А QR-код я оставлю, — сказала я вдруг, доставая телефон из кармана и ставя его на видное место. — Пусть стоит. Для профилактики.
Витя поперхнулся, но промолчал. Только жевал быстрее. Доел. Сидел, глядя в пустую тарелку.
Потом встал. Молча собрал со стола посуду — свою тарелку, вилку, стакан. Понёс к раковине. Я услышала шум воды — он включил кран.
Первый раз за семь лет.
Мыл неумело. Губка скрипела по тарелке, пена стекала на столешницу. Я смотрела ему в спину и не помогала. Допила чай — горячий, крепкий, без сахара.
— Где сушилка? — спросил он, не оборачиваясь.
— Справа от мойки. На обычном месте.
Он поставил тарелку в сушилку. Вытер руки о джинсы. Пена осталась на ремне.
— Завтра Серёге позвоню, — сказал он тихо. — Извинюсь. Скажу, что ты устала.
— Не надо извиняться, — ответила я. — Я не устала. Я просто перестала быть удобной.
Витя молчал. Потом кивнул и вышел из кухни. Я осталась одна.
Впервые за триста шестьдесят четыре пятницы вечер принадлежал только мне. Тишина на кухне пахла свободой. И эта свобода не стоила никаких денег — она была бесценна.
