Засохший кусок сыра под детским матрасом — вот что окончательно сломало Веру.
Она нашла его случайно, когда меняла постельное бельё. Завёрнутый в салфетку, твёрдый, с зеленоватым краешком. А рядом — три карамельки и сложенная вчетверо сторублёвка.
— Лена, что это? — Вера показала находку дочери.
Шестилетняя Леночка побледнела, вжалась в дверной косяк и прошептала:
— Это на чёрный день. Когда деньги кончатся. Из-за тебя.
***
А началось всё двумя неделями раньше — с похода в парикмахерскую.
Вера вернулась домой довольная, с тем самым сложным окрашиванием, на которое откладывала два месяца. Настроение порхало где-то под потолком — ровно до того момента, пока дочь не подняла на неё глаза.
— Мам, а правда, что если ты не будешь красить волосы, мы сможем купить папе машину?
Вера замерла с расчёской в руке.
Леночка сидела на пуфике в прихожей, болтая ногами в разноцветных носках, и смотрела на мать с недетской серьёзностью.
— Кто тебе такое сказал?
— Никто. Я сама посчитала. — Лена принялась ковырять дырку на колготках. — Папа на заводе устаёт, спина болит, машина старая, ломается. А ты в салон ходишь. Бабушка говорит, краска — это химия, от неё только вред, а стоит как крыло от самолёта.
Вера медленно выдохнула. Ну конечно. Антонина Петровна.
— Лена, послушай. Папина машина стоит столько, что мне пришлось бы не краситься лет сто. И вообще — папа зарабатывает, и я работаю. Мы можем позволить себе и машину чинить, и маме иногда ходить в парикмахерскую.
— Не знаю, — протянула дочь, недоверчиво косясь на свежую укладку. — Бабушка говорит, копейка рубль бережёт. У простых людей лишних денег не бывает.
Вечером Вера гремела кастрюлями громче обычного. Игорь, почуяв неладное, осторожно просочился к холодильнику.
— Ты чего?
— Твоя мама опять проводит с ребёнком политинформацию. — Вера рубила капусту так, словно та была лично ей должна. — Сегодня я узнала, что лишаю семью транспорта ради цвета волос.
Игорь потёр шею — жест, ставший за годы автоматическим.
— Вер, ну она пожилой человек. Закалка такая. Война, дефицит, девяностые… Она же добра хочет.
— Добра? Игорь, Лена смотрела на меня так, будто я у тебя почку продала ради маникюра.
— Я поговорю с ней, — буркнул муж.
Но Вера знала: не поговорит. Игорь был из тех, кто любые конфликты с матерью гасил методом страуса — прятал голову в телевизор и ждал, пока рассосётся само.
***
В субботу поехали к свекрови. Еженедельная обязательная программа, от которой у Веры начинал дёргаться глаз ещё в пятницу.
Квартира Антонины Петровны пахла валерьянкой и старыми газетами.
— Проходите, гости дорогие! — запричитала свекровь, открывая дверь. На ней был застиранный халат, который, казалось, помнил ещё Олимпиаду-80. — Ох, Игорёк, похудел-то как! Не кормят тебя совсем?
— Мам, я поправился на три кило.
— Это отёки, сынок. От неправильного питания. — Антонина Петровна перевела взгляд на невестку. — Здравствуй, Вера. Новое платье? Дорогое, поди?
— На распродаже, Антонина Петровна.
— Ну-ну. Сейчас такие распродажи, что ползарплаты оставишь. А Игорь в той же куртке третий год, молния расходится…
На столе, накрытом клеёнкой в цветочек, стояли чашки с отбитыми краями и вазочка с каменными сушками. В центре — пачка дешёвого печенья, вскрытая, похоже, ещё в прошлом месяце.
Вера достала из сумки пакет:
— Я пирожные принесла. Эклеры, свежие.
Лицо свекрови скорбно вытянулось.
— Ох, Верочка… Зачем так тратиться? Мы люди простые, нам сушки в радость. Игорёк, тебе бы желудок поберечь, кремы эти — сплошная химия.
— Я люблю эклеры, бабуль! — Леночка потянулась к коробке.
Антонина Петровна мягко, но цепко перехватила её руку.
— Леночка, детка, не надо. Мама старалась, деньги тратила, но мы с тобой лучше печеньку съедим. А пирожные пусть мама кушает. Ей нужнее.
Вера почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Сказано было так елейно, что возразить казалось грубостью.
— Пусть ребёнок съест пирожное, — с нажимом произнесла она. — Я для всех купила.
Свекровь словно не услышала:
— Не проси у мамы, Леночка. У мамы и так расходы большие. Вон, ногти опять накрасила. А мы с тобой скромненько, по-нашему. Дедушка твой, царствие небесное, всегда говорил: скромность украшает.
Лена отдёрнула руку от коробки, словно обожглась. Взяла сушку и, опустив голову, принялась грызть, поглядывая на мать исподлобья.
— Вкусно, бабушка, — тихо сказала она.
Игорь молча жевал колбасу, изучая узор на клеёнке. Вера сжала чашку так, что побелели пальцы.
***
А через неделю — тот самый сыр под матрасом.
В то утро Вера собирала дочь в садик.
— Лена, надевай новые колготки, с котиками.
— Не буду! — Лена забилась в угол дивана.
— Почему? Ты сама их просила!
— Они дорогие! Четыреста рублей! Я чек видела! — Девочка вытащила из-под подушки старые колготки с грубым швом на коленке. — Я зашитые надену! Папе куртку купить не на что, он спину гнёт, а ты колготки за четыреста рублей!
Вера опустилась на диван. Руки затряслись. Дело было не в колготках. Дело было в том, что её шестилетняя дочь говорила фразами семидесятилетней женщины.
— Лена, иди сюда.
— Не пойду! — выкрикнула девочка. — Бабушка сказала, ты папу в гроб загонишь своими хотелками! Если бы не йогурты и дорогой сыр, мы бы дачу достроили!
В дверях появился заспанный Игорь:
— Чего кричите? Опаздываем.
Вера подняла на него глаза. В них было столько холода, что муж осёкся.
— Твоя мать сказала моему ребёнку, что я тебя в гроб загоняю.
— Да ладно, глупости. Ленка, ну чего выдумываешь…
— Она не выдумывает, Игорь. — Вера достала из кармана халата салфетку с засохшим сыром. — Вот. Нашла под её матрасом. «На чёрный день, когда деньги кончатся из-за мамы». Это нормально, по-твоему?
Игорь уставился на сыр. Несколько секунд молчал. Потом сел рядом с женой — тяжело, как будто разом постарел.
— Мне тридцать девять лет, — медленно произнёс он. — Я инженер. Ты бухгалтер. Мы не бедствуем. А моя дочь прячет еду, потому что боится голода.
Он потёр лицо ладонями.
— Знаешь, я всё думал: ну ворчит мама, ну преувеличивает — что такого? Пожилой человек, пусть. А оно вон как обернулось.
Вера ждала. Впервые за годы она видела, что мужа действительно зацепило.
— Поехали к ней, — сказал Игорь. — Сейчас.
***
Антонина Петровна открыла не сразу. Сначала долго возилась с цепочкой.
— Что случилось? В будний день…
— Случилось. — Вера вошла, не разуваясь. — Скажите, Антонина Петровна, сколько стоит моя краска для волос?
Свекровь опешила:
— Вера, ты в своём уме?
— Нет, вы скажите. Вы же лучше меня знаете мой бюджет. И сколько стоят йогурты, которые «не надо просить у мамы».
Лицо Антонины Петровны пошло пятнами.
— Я учу внучку бережливости! Время тяжёлое, цены растут…
— А мы зарабатываем! — Вера повысила голос. — Мы оба работаем! Почему вы заставляете Лену чувствовать себя виноватой за съеденный эклер?
— А разве есть за что платить? — Свекровь перешла в наступление. — Игорь ходит как оборванец, а ты вся разнаряженная! Ногти, волосы! Я же вижу, как ты из него соки тянешь!
— Мама, — вдруг сказал Игорь. Голос был тихий, но такой, что обе женщины замолчали. — Хватит.
— Что хватит? Я правду говорю!
— Куртку я не покупаю, потому что мне лень ехать в магазин. Вера три месяца уговаривает. — Он шагнул вперёд. — Мам, Ленка прячет еду под матрасом. Еду. Как в войну. Ты этого добивалась?
Антонина Петровна осеклась. На секунду в её глазах мелькнуло что-то настоящее — не обида, не злость, а растерянность.
— Я… я не хотела… Я просто… — Она вдруг сгорбилась, стала меньше. — Я же помню, как мы с матерью картофельные очистки ели. Как в девяностых Игорька одевала с чужого плеча. Мне страшно, понимаете? Страшно, что опять всё отнимут.
Повисла тишина.
— Война кончилась, мам, — тихо сказал Игорь. — Давно. И девяностые кончились.
— А вдруг опять?..
— Тогда справимся. Но Ленке не нужно бояться заранее. Ей шесть лет. Пусть ест эклеры и носит колготки с котиками. Пусть будет ребёнком.
Антонина Петровна молчала. Потом медленно опустилась на стул в прихожей.
— Вы… вы приедете в воскресенье?
— Приедем, — ответила Вера. — Если договоримся. Никаких разговоров при Лене о деньгах, экономии и моих тратах. Вообще никаких. Сможете?
Свекровь долго смотрела на невестку. Потом кивнула. Как-то устало, без обычного вызова.
— Попробую.
Это было не извинение. Не обещание измениться. Но — хотя бы начало.
***
В машине Лена подала голос:
— Мам, а мы правда не пойдём по миру?
Вера обернулась:
— Не пойдём, зайка. Мы поедем. На машине.
— А бабушка больше не будет говорить, что ты плохая?
— Бабушка… — Вера задумалась. — Бабушка будет учиться. Как и мы все.
Они остановились у торгового центра.
— Зачем мы здесь? — спросил Игорь.
— За курткой тебе. За колготками Лене. И за йогуртом.
— С шоколадными шариками! — оживилась дочь.
— Обязательно, — кивнула Вера.
Вечером, укладывая Лену спать, она увидела, как девочка достаёт из кармана бабушкину сушку, смотрит на неё — и кладёт на тумбочку.
— Не буду выбрасывать, — серьёзно сказала Лена. — Бабушка старенькая. Она не со зла. Просто боится.
Вера поцеловала дочь в макушку, пахнущую детским шампунем.
— Спокойной ночи, мой мудрый человек.
На кухне Игорь сидел с телефоном.
— Смотрю куртки, — сказал он, не поднимая глаз. — И это… Вер… Запишись в свою парикмахерскую. Тебе идёт.
Вера улыбнулась и поставила чайник.
Сыр из-под матраса она выбросила ещё утром. Но сторублёвку оставила — в Ленкину копилку. На мороженое.
