— Мам, ты разведешься из-за папы?
Я ответила:
— Нет. Из-за себя.
***
Я резала морковь, когда позвонила мама. Обычный вечер, обычный звонок, она теперь звонит часто просто поговорить. Семьдесят два года, живет одна, и ей нравится рассказывать мне про сериалы и про соседку, которая опять залила подъезд.
Я слушала, угукала, а сама смотрела на свои руки. Морковь, нож, разделочная доска, мамина, она отдала мне ее, когда я съезжала. Тридцать лет этой доске. Тридцать лет.
— Жень, ты меня слышишь?
— Слышу, мам.
Я слышала, но думала о другом. О том, что мне сорок шесть, что я два месяца назад ушла от Кости, что живу теперь в съемной однушке и режу морковь на маминой доске. И почему-то вспомнила про стулья.
Четыре стула, обитые зеленым велюром. Мы брали их у соседки на бабушкин юбилей. Мне было шестнадцать, и я помогала маме тащить их по лестнице.
Тяжелые были, еще советские, из цельного дерева. Мама сказала тогда:
— Осторожно, не поцарапай.
Я не поцарапала.
А потом был юбилей, и все изменилось.
Бабушка объявила про него за две недели. Семьдесят лет, тридцать гостей, «чтобы все было на уровне». Я помню, как она это сказала, не глядя на маму, в сторону окна. Она всегда так разговаривала с мамой, через плечо, будто мама была где-то на периферии зрения.
Мама кивнула.
Я тогда не понимала, что значит этот кивок. Не понимала, что мама уже считает в уме: салаты, горячее, торт на заказ или печь самой, посуда, скатерти, продукты. И деньги. Деньги, которые она откладывала на сапоги третий год.
Папа сидел в соседней комнате и смотрел телевизор. Он всегда так делал, когда мама с бабушкой разговаривали. Берег здоровье.
— И платье мне нужно новое, — сказала бабушка.
— Конечно, — ответила мама.
Вечером я спросила:
— Мам, а тебе бабушка поможет готовить?
Мама посмотрела на меня как-то странно, потом улыбнулась.
— Бабушка будет принимать гостей, Женечка. Это ее праздник.
Я тогда не услышала в этом ничего особенного.
***
Готовить мама начала за три дня. Холодец — это сутки, он должен застыть. Мясо замариновать заранее, салаты нарезать накануне, чтобы свежие. Я помогала чистить овощи, мыть банки, раскладывать все по судочкам.
Мы почти не разговаривали. Просто делали, иногда переглядывались. Мама улыбалась мне устало, но как-то тепло. Будто мы были в одной команде.
Папа отвез ее за продуктами один раз, высадил у магазина, сказал, что у него «дела», и уехал. Мама вернулась на маршрутке с четырьмя пакетами. Я вышла встречать, забрала два. Молча.
В ночь перед юбилеем мама не ложилась. Я проснулась в три часа, пошла на кухню попить воды. Она стояла у плиты, мешала что-то в кастрюле. Фартук красный, застиранный, висел на ней, как униформа.
— Мам, ты чего не спишь?
— Скоро лягу. Иди, Жень.
Я пошла. Утром она выглядела так, будто не спала вообще.
Юбилей пришелся воскресенье. Гости начали приходить к полудню, а мама с утра носилась по квартире. Стол, посуда, салфетки, переставить вазу, протереть бокалы, проверить горячее.
Я помогала как могла, открывала дверь, принимала пальто, вешала в шкаф. Гости все приходили и приходили, дядя Сережа, тетя Рая, какие-то люди, которых я видела первый раз.
Все целовали бабушку, дарили цветы, говорили ей «прекрасно выглядишь».
Бабушка сидела во главе стола в новом платье, синем, с люрексом. Папа был рядом с ней в голубой рубашке, которую мама гладила утром. А мама не сидела, она подносила салаты, разливала напитки и убирала грязные тарелки.
В какой-то момент бабушка встала и постучала вилкой по бокалу.
— Дорогие гости, — сказала она, — я хочу сказать спасибо моему сыну Вадиму. Это он все устроил. Это он сделал все, чтобы было не хуже, чем у людей.
Папа кивнул. Скромно так, с достоинством.
— Мама, я старался.
Я замерла около кухни, мама была у плиты, разогревала горячее. Я видела ее со спины, взмокшая шея, волосы прилипли к вискам, фартук съехал набок. Она не обернулась, просто застыла на секунду, а потом продолжила помешивать.
Гости захлопали. Кто-то крикнул «за Вадима». Выпили.
Я смотрела на маму и чувствовала что-то странное, не злость, я тогда еще не умела злиться за других. Скорее неловкость, как будто увидела что-то, чего не должна была видеть.
Гости разошлись к полуночи. Мы с мамой мыли посуду — гора тарелок, сковородки, жирные ложки. Я вытирала, она мыла, спина гудела, ноги отекли.
Папа зашел на кухню, встал, помолчал.
— Мама недовольна, — сказал он.
Мама обернулась.
— Чем?
— Гости сказали, что «Оливье» пересолен. Ты вообще старалась хоть немного?
Мама держала в руках тарелку. Обычную белую тарелку с синей каемкой. Я видела, как ее пальцы побелели от того, как крепко она ее сжала.
— Гена, — сказала она. — Я готовила три дня. Я не спала две ночи. Я обслуживала тридцать человек и даже не присела. А твоя мать сказала «спасибо» тебе.
— И что? — папа пожал плечами. — Какая разница? Она же в общем сказала. Мы семья.
— Для меня есть разница.
— Марин, умеешь ты все испортить! У мамы юбилей, она устала. А ты со своими придирками!
Мама положила тарелку в раковину, осторожно, будто боялась, что разобьет. Сняла фартук, бросила его на стул и вышла.
Папа посмотрел на меня.
— Видишь, какая она. Ничего нельзя сказать…
Я промолчала, но внутри согласилась с ним. Мне было шестнадцать, и я думала, что мама просто устала. Что все будет нормально, что она утром встанет, наденет этот фартук, и все станет как раньше.
Но утром мама не надела фартук.
Она ушла на работу раньше обычного. Вернулась — и сразу в комнату. Ужин стоял на плите: две порции. Мне и ей.
— А папе? — спросила я.
— Папа может поесть с бабушкой.
Я не поняла, решила, что это шутка. Но папа пришел, открыл кастрюлю, посмотрел внутрь, и его лицо вытянулось.
— Это что?
— Я приготовила для себя и Жени, — сказала мама.
— Что за бред?! Ты жена. Ты должна готовить на всю семью.
— Должна кому?
Папа смотрел на нее так, будто она заговорила на китайском, потом махнул рукой и ушел к бабушке.
Бабушка пришла через десять минут.
— Что ты творишь?! — ее голос срывался. — Да как ты смеешь?! Я в твои годы против свекрови пикнуть бы не посмела!
Мама сидела за столом с чашкой чая, смотрела на бабушку спокойно, будто та обсуждала прогноз погоды.
— Я больше не ресторан со шведским столом за три копейки, — сказала она.
— Что? Какой еще ресторан?
— Неважно.
Бабушка покраснела, потом побелела. Ушла к папе, я слышала, как она там что-то кричала, а папа гудел в ответ.
Мама допила чай, вымыла чашку, поставила сушиться.
А я смотрела на нее и не узнавала.
Потом была еще неделя. Папа сначала кричал, потом уговаривал, приносил цветы, обещал «поговорить с мамой». Мама слушала, кивала, но ничего не менялось.
Она по-прежнему готовила на двоих, убирала только свою комнату и мою. Бабушкину кофту, брошенную на кресле, обходила, будто та не существовала.
Приходили родственники, тетки, дядьки какие-то троюродные. Все говорили одно и то же, семья — это святое, женщине работа не главное, потерпи, притрись, подумай о дочери. Мама всех вежливо выслушивала. Угощала чаем, провожала до двери и делала по-своему.
Соседка Тамара Ивановна, та, у которой брали стулья на юбилей, тоже приходила. Долго пила чай с маминым вареньем, говорила про то, что раньше женщины и не то терпели, но ничего, выжили.
— А зачем? — спросила мама.
— Что зачем?
— Зачем выживать? Можно просто жить.
Тамара Ивановна замолчала, потом пошла к выходу, но у двери обернулась.
— Ты, Лида, смелая. Или глупая. Время покажет.
Мама ничего не ответила.
Однажды вечером я не выдержала.
— Мам, — спросила я, — ты уйдешь от папы из-за бабушки?
Она сидела у окна, за ним было темно, только фонарь качался от ветра. Мама посмотрела на меня долго, внимательно.
— Нет, — сказала она. — Из-за себя.
— Не понимаю.
Я разозлилась. Как можно разрушать семью «из-за себя»? Из-за каких-то салатов и благодарности? Из-за фартука? Мне было шестнадцать, у меня была школа, друзья, парень, в которого я была влюблена. А мама разваливала мою жизнь из-за того, что бабушка сказала «спасибо» папе, а не ей.
— Ты эгоистка, — сказала я.
Мама кивнула.
— Наверное.
Это было хуже всего, ведь она даже не спорила.
Через месяц мы переехали.
Мама нашла квартиру в другом районе рядом с ее новой работой. Ее повысили, она согласилась на должность, от которой отказывалась много лет. Теперь у нее были командировки, совещания, ответственность.
Мы ехали в такси, я, мама и три сумки. Все остальное осталось в бабушкиной квартире. Папа наблюдал за нами из окна, не вышел проводить, не помог с вещами. Просто смотрел.
Бабушка не вышла вообще.
Я смотрела в окно на пробегающие дома и думала: это конец. Моя жизнь сломана, теперь все будет плохо.
Мама молчала, смотрела вперед, на дорогу.
— Мам, — сказала я.
— Да?
— Ничего.
Я хотела сказать, что ненавижу ее, что она испортила все, что я никогда ее не прощу.
Не сказала. Почему-то не смогла.
Прошло тридцать лет.
Папа так и остался с бабушкой. Женился потом на женщине, которая варила ему борщи и терпела бабушкины придирки. Они развелись через четыре года. Последний раз я видела его на похоронах бабушки, он постарел, обрюзг, жаловался на давление.
Мама жила одна. Работала, путешествовала, завела кота. Иногда встречалась с кем-то, я не лезла, она не рассказывала. Ей было хорошо, по-настоящему хорошо, я это видела.
А я? Я вышла замуж в двадцать три. За Костю, который сначала носил меня на руках, а потом перестал. Постепенно, незаметно. Не бил, не пил, не гулял, просто жил рядом, как мебель. И я тоже стала мебелью, готовила, убирала, работала, растила детей. Считала, что так и надо.
А потом однажды утром я проснулась и поняла: я не хочу так больше. Не могу. Не буду.
И ушла.
Дети взрослые уже, они сначала не поняли. Дочка спросила недавно:
— Мам, ты разведешься из-за папы?
Я ответила:
— Нет. Из-за себя.
И только тогда поняла, что это значит.
***
Морковь на доске почти готова, мама в трубке снова рассказывала про соседку.
— Жень, ты чего молчишь?
— Слушаю, мам.
— Ты точно в порядке?
Я точно в порядке.
— Мам, — говорю я, — помнишь тот юбилей? Бабушкин?
— Помню. А что?
— Помнишь стулья? Мы брали у соседки, зеленые такие.
— Стулья? — мама засмеялась. — Господи, какие стулья? Это ж сто лет назад было.
— Неважно, — ответила я. — Просто вспомнилось.
Она еще что-то рассказывала про погоду, про давление, про то, что хочет весной поехать на море. Я слушала, улыбалась.
Стулья и правда не так важны. Важно, что она тогда приняла решение, сняла фартук и вышла.
Мне понадобилось тридцать лет, чтобы это понять. Но я поняла.
