Я стоял посреди своей гостиной и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не в переносном смысле. Буквально. Голова закружилась, и я схватился за спинку дедовского кресла, чтобы не упасть.
— Вы что, совсем с ума посходили? — мой голос прозвучал хрипло, чужо. — Мою дачу?
Передо мной висели два экрана ноутбука. На левом, дочь Марина, на правом, сын Артём. Их лица, такие родные и такие чужие сейчас, выражали одну и ту же смесь нетерпения и деловой холодности.
— Пап, не драматизируй, — сказал Артём, отводя взгляд. — Мы не делим. Мы предлагаем цивилизованное решение. Продать и поделить деньги. Ты же сам туда уже пять лет не ездишь.
— А я как раз хотела туда с детьми на лето, — перебила Марина. — Но Артём прав. Объективно, содержать старый дом нерентабельно. Продадим, а на деньги я детям смогу курсы английского оплатить. И тебе, пап, часть достанется, ты себе что-нибудь купишь.
Они говорили, а я смотрел на них и не узнавал. Где мои дети? Где те самые ребята, которые копались в этом огороде, лазили на ту самую яблоню, смеялись на веранде?
— Это не просто «старый дом», — прошептал я. — Там вся наша жизнь.
— Папа, жизнь, это мы, жестко сказала Марина. — А не какие-то доски. Мы уже договорились с риелтором. Он готов приехать в субботу оценить.
Вот тогда во мне что-то щёлкнуло. Что-то старое, твёрдое, забытое. Боль от их предательства, холодный ужас от их бесцеремонности — всё это вдруг превратилось в ясный, белый, безжалостный гнев.
Я выпрямился. Подошёл ближе к камере, чтобы они видели мои глаза.
— Вы с сестрой делите мою дачу? — спросил я тихо, почти ласково.
— Пап, мы же объясняем…
— Я сожгу её, но вам не отдам, — заявил я ровно, без пафоса. — Поняли? До последней щепки. попробуй только приехать.
Я вышел из звонка, не дожидаясь ответа. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Но руки не дрожали. Я посмотрел на ключи, висящие на крючке в прихожей. На старый, потёртый брелок в виде лодочки, который Анна, моя покойная жена, купила на том самом озере.
Всё началось с пустоты. Вернее, с того, как дети её заполнили. Сначала — заботой. После смерти Анны они звонили каждый день. Привозили готовую еду, закидывали в морозилку. «Пап, ты только разогрей». Потом — советами. «Пап, тебе пора менять машину». «Пап, ты слишком много тратишь на коммуналку, давай мы подключимся к твоим счетам».
Потом в их голосах появились новые, деловые нотки. Артём завёл разговор о «перераспределении активов» — так он назвал мою трёхкомнатную квартиру и дачу.
— Ты живёшь один в трёх комнатах, пап. Это неэффективно. Мы могли бы продать, купить тебе однокомнатную в новостройке, а разницу поделить. Инвестировать.
Марина поддержала. У неё как раз начались проблемы с мужем, и ей срочно нужны были деньги на первоначальный взнос для отдельной квартиры.
Я отбивался как мог. Говорил, что мне здесь всё дорого, что я не хочу переезжать. Они кивали, делали вид, что поняли. А потом присылали ссылки на объявления — «смотри, пап, какой вид из окна».
Дача была последним рубежом. Для них — «неликвидным активом». Для меня — единственным местом, где ещё оставалась память о чём-то настоящем.
Ту дачу, старый бревенчатый дом на берегу лесного озера, мы с Анной строили сами. Всей семьёй. Марине было десять, Артёму — семь. Мы приезжали каждые выходные. Жили в палатке, пока рос сруб. Дети таскали мелкие камни для фундамента, я учил их забивать гвозди, Анна варила на костре суп. Вечерами мы сидели у огня, пели песни под гитару, смеялись. Там Артём впервые поймал свою щуку. Там Марина написала свои первые, наивные стихи. Там мы с Анной встречали рассветы, держась за руки, и говорили, что вот оно — наше самое большое богатство. Не дом. Эти мгновения. Эта любовь.
После её смерти я не мог туда ездить. Слишком больно. Но платил за всё — свет, налоги, охрану. Я знал — дом есть. Он ждёт. Как тихая гавань. Как последнее доказательство того, что та жизнь, счастливая и шумная, была на самом деле.
На следующий день после того звонка мне позвонила Ольга, младшая сестра Анны. Она жила за границей, но мы всегда поддерживали связь.
— Петь, что там у тебя творится? — её голос, такой похожий на Аннин, прозвучал тревожно. — Марина мне в слезах звонила. Говорит, ты угрожаешь дачу сжечь.
Я всё выложил. Про квартиру, про деньги, про их холодные расчёты.
— Дураки, — просто сказала Ольга. — Ослепли от собственной выгоды. Слушай меня, Пётр. Не сжигай ничего. Ты же не варвар. Но и не отдавай. Это твоё. По закону и по праву. Борись.
— Как? Они же против меня вдвоём. У них всё схвачено, риелтор, договорённости…
— А ты найдите того, кто будет на твоей стороне. Адвоката. Или… подожди. У меня есть идея. Ты помнишь дядю Мишу? Соседа по даче?
Я помнил. Михаил Иванович, седой, как лунь, ветеран. Он жил там круглый год. Рядом с нашим участком.
— Он теперь там не просто жилец, — сказала Ольга. — Он председатель садоводства. И человек с принципами. Позвони ему. Расскажи. Он поможет. Хотя бы советом.
Я нашёл старую записную книжку, отыскал номер. Набрал. Голос в трубке был грубым, но внимательным.
— Пётр Николаич? Давно не слышали. Говорите, я слушаю.
Я снова всё рассказал. Уже без злости, с усталой горечью.
— Так, — сказал дядя Миша после паузы. — Понял. Въезжающие наследники. Знакомо. Приезжай. Побочку свою покажешь. Поговорим.
В его голосе была такая твёрдая, непоколебимая уверенность, что в мою душу впервые за долгое время закрался луч. Не надежды на победу. Надежды на то, что я не один.
Я приехал на дачу через три дня. Дом стоял как стоял — чуть покосившийся, но крепкий. Сердце сжалось. Я обошёл его, тронул почерневшее от времени бревно. Открыл веранду. Внутри пахло пылью, старым деревом и… домом. Таким родным запахом.
Дядя Миша пришёл через час. Осмотрел, покивал.
— Домик ничего. Земля тут теперь золотая. Потому и аппетиты разыгрались. — Он сел на ступеньку, достал пачку сигарет. — Так. Юридически они правы. Наследство после тебя будет делиться. Но пока ты жив — ты полноправный хозяин. Они могут только давить морально.
— И этого хватит, — мрачно сказал я.
— Есть вариант, — медленно произнёс дядя Миша. — Ты можешь её… подарить.
Я посмотрел на него как на сумасшедшего.
— Подарить? Им? Да ни за что!
— Не им, — усмехнулся старик. — А, скажем, садовому товариществу. Под общественную сторожку или библиотеку. Или даже мне, на мой страх и риск, с правом пожизненного проживания для тебя. Это сложная процедура, но возможная. Они тогда всё — как обухом по голове.
Идея показалась мне дикой. Но в ней была какая-то изощрённая справедливость. Лишить их даже надежды.
Я вернулся в город с этим планом. Решил обсудить с детьми как последний аргумент. Созвонился. Сказал, что есть важное предложение.
Мы встретились у меня. Артём пришёл с ноутбуком, Марина — с блокнотом. Я начал говорить спокойно, объясняя позицию дяди Миши.
Я не успел закончить. Артём вспыхнул.
— Ты что, совсем спятил? Дарить какую-то общине? Это же наши деньги! Ты понимаешь, сколько там соток?!
— Папа, это просто шантаж! — закричала Марина. — Ты хочешь нас запугать! Мы уже всё просчитали! Мы подали документы на признание тебя недееспособным! Чтобы ты не мог совершать такие «подарки»!
Воздух вырвало из моих легких. Словно ударили в солнечное сплетение.
— Что? — только и смог выдохнуть я.
— У тебя возраст, пап, — уже холодно сказал Артём, избегая моего взгляда. — Ты принимаешь неадекватные, агрессивные решения. Марина видела, как ты таблетки путал. Мы заботимся о тебе. И о твоём имуществе.
Я смотрел на них и видел не детей. Видел двух хищников, которые готовы разорвать меня ради клочка земли. Ради денег. Самое страшное было в их глазах. Ни капли стыда. Только расчёт и уверенность в своей правоте.
В ту ночь я не спал. Сидел в темноте и смотрел в окно. Страх и отчаяние медленно, как лава, остывали внутри, превращаясь во что-то новое. Не в злость. В абсолютную, ледяную решимость.
Они перешли черту. Не просто предали. Они объявили мне войну. Войну, в которой я — препятствие, старый дуб, который нужно спилить.
внушительный, я буду не дубом. Я буду камнем. О который они сломают зубы.
Утром я сделал три звонка. Первый — своему старому товарищу, юристу Николаю, которого знал ещё со студенческих лет. Я коротко изложил суть.
— Подло, — хмыкнул Николай в трубку. — Но распространённо. Недееспособность через суд — их козырь. Нужно бить первыми. Ты готов действовать жёстко?
— Да, — сказал я, и в голосе не дрогнуло.
— Тогда слушай.
Второй звонок был дяде Мише. Я поблагодарил его за совет, но сказал, что план меняется. Теперь нужно не дарить, а защищать.
— Понимаю, — сказал дядя Миша. Что надо, помогай. Свидетели, бумаги — всё будет.
Третий звонок я сделал в ту самую охранную фирму, которая обслуживала наш дачный посёлок. Договорился о круглосуточном патрулировании моего участка. «Особые указания — никого не пускать. Особенно родственников».
Потом я пошёл в банк. Переоформил все свои счета. Закрыл общие карты, к которым были подключены дети. Отозвал все доверенности. Каждое действие было как взмах меча, отсекающий их щупальца от моей жизни.
Я больше не был отцом, которого нужно опекать. Я стал противником. И я вступил в бой.
Суд по признанию недееспособности был назначен через месяц. Мои дети пришли туда уверенные в победе. У них было заключение какого-то платного психиатра, показания соседки, которой я однажды нахамил из-за её вечно лающей собаки.
Но они не знали, что у меня есть Николай. И дядя Миша, который привёл с собой полправления садоводства — седых, уважаемых людей, готовых подтвердить, что я в своём уме. И свежая, детальная медицинская справка из госучреждения. И главное — у меня был аудиозапись нашего последнего разговора, где они сами, злобно и жадное, обсуждали стоимость «активов». Николай грамотно подавал это не как семейный разговор, а как доказательство корыстных мотивов истцов.
Суд длился недолго. Исковое заявление детей было отклонено. вдобавок, судья, пожилая женщина с умными, усталыми глазами, вынесла частное суть в том — обратить внимание органов опеки на попытку недобросовестного воздействия на пожилого человека.
Выйдя из здания суда, я остановился на ступеньках. Артём и Марина шли позади, не глядя друг на друга. Их лица были серыми, побеждёнными.
Я обернулся. Они остановились.
— Всё, — сказал я тихо. — Всё кончено. Вы больше не мои дети. Не звоните. Не приходите. Вы для меня мертвы.
Я видел, как Марина попыталась что-то сказать, заплакать. Но Артём дёрнул её за рукав. Они молча пошли к своей машине.
Награды не было. Была пустота. Но это была чистая, выжженная пустота. Без боли. Без ожиданий. Я выиграл войну и потерял страну. И в этой потере была странная, горькая свобода.
Прошло полгода. Я продал квартиру. Не потому, что они хотели. А потому, что сам решил. Купил маленькую, светлую однушку в тихом районе. А на остальные деньги… я сделал то, о чём мы с Анной когда-то мечтали.
Я полностью отремонтировал дачу. Не для продажи. Для себя. Заменил кровлю, поставил новые окна, провёл нормальное отопление. Внутри всё оставил как было — те же половики, тот же старый буфет, те же фотографии на стене. Я просто вернул дому жизнь.
На новоселье, если это можно так назвать, я пригласил только двоих — дядю Мишу и Ольгу, которая как раз прилетела в Россию.
Мы сидели на той самой веранде. Была ранняя осень. Пахло дымом, яблоками и речной сыростью.
— Ну что, Пётр Николаич, — поднял кружку с чаем дядя Миша. — Отстоял.
— Отстоял, — кивнул я.
Ольга смотрела на озеро, на отражение заката в воде.
— Жаль, что так вышло, — тихо сказала она.
— Не жаль, — ответил я. И понял, что это правда. — Они сделали свой выбор. А я — свой.
Сегодня утром пришло заказное письмо. От Артёма. Коротко, сухо. Он писал, что у них с Мариной финансовые трудности. Что они «готовы забыть прошлое» и «по-взрослому обсудить будущее дачи». Видимо, узнали через кого-то, что я её привёл в порядок, и цена взлетела.
Я взял письмо, вышел на крыльцо. Утреннее солнце грело лицо. Внизу, у калитки, уже ждал таксист — я договорился съездить в город за недостающими гвоздями для новой скамейки.
Я медленно, не спеша, разорвал конверт вместе с письмом на мелкие кусочки. Подошёл к старой железной бочке для мусора, где уже лежали сухие ветки.
Достал зажигалку. Чиркнул. Поднёс огонь к клочкам бумаги.
Они вспыхнули быстро, ярко, превратились в чёрный пепел и улетели вверх, подхваченные лёгким ветерком с озера.
Я потушил бочку, убедившись, что огонь не перекинется. Сбросил пепел с ладоней. Повернулся к таксисту, который наблюдал за мной с нескрываемым любопытством.
— Всё, — сказал я, спускаясь по ступенькам. — Поехали. Мне ещё скамейку мастерить.
Я сел в машину, не оглядываясь на дом. Он был позади. Твёрдый, несгоревший, мой. А впереди была дорога, солнце и простая, ясная работа, которая не требовала никаких решений, к тому же, как лучше прибить доску.
