Брат позвонил в мае. Двоюродный. Лёха.
— Серёг, мы… ну, в общем, решили к вам в июле. На недельку. Как всегда же, да?
Я держал телефон. Молчал. В животе тянуло. Ладони вспотели.
— Серёг, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Ну что, договорились? Числа пятнадцатого.
Посмотрел на жену. Ира стояла на кухне, резала лук. Услышала — замерла. Нож в руке завис над доской.
— Лёх, в этом году за деньги. Двадцать тысяч за неделю.
Тишина.
— Что?
— Двадцать тысяч.
Пауза. Долгая. Я слышал его дыхание в трубке — тяжёлое, прерывистое.
— Серёга, ты шутишь?
— Нет.
— Я твой брат!
— Двоюродный.
— Какая разница?! Родня же! Ты что, с детьми деньги брать будешь?! С детьми?!
— Буду.
— Да ты охренел! Жмот! — голос сорвался на визг. — Мы всегда бесплатно! Родители твои никогда!
— Родители умерли. Дача моя.
Он бросил трубку.
Тишина. Я стоял с телефоном. Минуту. Две. На улице дождь барабанил по стеклу — серый, холодный, как эта беседа.
Ира подошла. Обняла сзади. Прижалась лбом к моей спине.
— Наконец-то, — прошептала.
Я уставился в окно. Капли стекали по стеклу. Как слёзы.
— Думаешь, правильно?
— Уверена.
Но голос дрожал. У обоих.
Девять лет назад. Первое лето без родителей
Родители умерли в один год. Отец — инфаркт в феврале. Мать через полгода — инсульт. Не выдержала одиночества.
Дача осталась мне. Единственному сыну.
Дом на озере. Два этажа. Баня. Веранда с видом на воду. Родители строили двадцать лет, вкладывали каждую копейку.
И любили гостей. Родню.
Каждое лето — толпа. Тётя Света с мужем. Дядя Ваня с семьёй. Лёха. Троюродные. Я уже забыл половину имён.
Родители радовались. Готовили горами. Накрывали столы. Пели песни до утра.
— Серёж, какое счастье! — мать суетилась на кухне, раскрасневшаяся от духовки. — Вся семья вместе!
Отец жарил шашлыки. Пел басом. Смеялся так, что стёкла звенели.
Первое лето после их смерти я не поехал. Не мог. Пустота там была. Оглушающая.
Второе лето. Начало
Лёха позвонил в июне:
— Серёг, мы к вам. Как обычно. Две недели.
— Лёх, я не знаю…
— Да ладно! Родители бы хотели! Семья!
Слово «семья» давило на грудь. Как камень. Я не мог отказать.
Приехал открывать дом. Убирал пыль. Включал воду. Готовил комнаты.
Лёха нагрянул с семьёй. Жена. Двое детей — восемь и десять лет, шумные как сирены.
Жили две недели. Громко. Беспорядочно. Дети орали с утра до ночи. Жена его требовала:
— Серёж, интернет тормозит! Серёж, телевизор древний! Серёж, в душе напор слабый!
Я киваал. Исправлял. Улыбался.
Они уехали. Я остался убирать. Сломана ножка у стола на веранде — дети качались. Разбит стакан. В туалете засор. Забор погнут.
Ира считала расходы:
— Пятнадцать тысяч вышло.
— Ничего. Семья же.
Но внутри скребло. Как ржавым гвоздём.
Третье лето. Первые трещины
Приехала тётя Света с мужем. На неделю.
Я не мог отказать. Мамина младшая сестра. Плакала на похоронах больше всех, повторяла: «Мариночка, сестрёнка моя…»
Жили шумно. Каждый вечер — застолья. Пели до трёх ночи под гитару. Соседи стучали в стену.
На третий день сосед поймал меня у калитки:
— Ты уже третий раз обещаешь, что не повторится. В следующий раз полицию.
— Извините. Правда больше не будет.
Врал. Знал, что будет. Каждое лето будет.
Тётя Света уехала. Записку оставила: «Спасибо, Серёжа! Ты как отец — добрый! Приедем обязательно!»
Ира нашла пятно на диване. Красное вино въелось в обивку. Не отстиралось. Пришлось перетягивать.
— Двенадцать тысяч, — голос её стал пустым.
— Семья, — повторил я.
Она посмотрела на меня долго. Потом развернулась. Ушла в спальню. Не хлопнула дверью. Просто закрыла. Тихо.
Это было страшнее крика.
Четвёртое лето. Ира молчит
Дядя Ваня с семьёй. Троюродная сестра с мужем. Лёха опять. Иногда несколько семей одновременно.
Я брал отпуск. Не для отдыха. Для обслуживания.
Готовил. Убирал. Чинил. Возил на машине — в магазин, на пляж, на рынок, на экскурсии. Таксист бесплатный.
Ира молчала. Сжимала губы до белизны, когда мыла посуду за гостями. Но не говорила ничего.
Пока в конце лета не нашёл её в ванной. Сидела на полу, обхватив колени. Плакала беззвучно.
— Ир…
Она подняла лицо. Красное. Мокрое.
— Я не могу больше. Серёж, это не отпуск. Это работа. Бесплатная работа.
— Они семья.
— Они пользуются тобой.
— Родители бы хотели…
— Родители! — она вскочила. — Родители не платили коммуналку круглый год! Не чинили крышу за сто тысяч! Не меняли котёл!
Она права. В груди что-то сжалось — Ира попала в точку.
Дача стоила денег. Налоги. Коммуналка. Ремонты бесконечные.
Мы с Ирой зарабатывали средне. Я инженер, тридцать пять тысяч. Она учитель, тридцать. Дача съедала треть наших доходов. Каждый месяц, каждый год.
А родня жила бесплатно.
Пятое лето. Чужие люди
Лёха привёз не только семью. Привёз друга. С женой и ребёнком.
— Серёг, ты не против? Я им рассказал! Они в восторге!
Я уставился на незнакомых людей у своего порога. Мужик в шортах. Женщина в ярком платье. Мальчик лет пяти.
— Лёх…
— Да ладно! Места хватит!
Восемь человек. Неделя. Дом гудел как улей.
Друг Лёхи сломал дверь в бане. «Случайно». Извинился со смехом:
— Прости, брат! Бывает!
Я чинил сам. Четыре тысячи на материалы. Два дня работы.
Ира сидела на кухне вечером. Смотрела в пустоту.
— Я больше не могу. Я хочу лето для нас. Для нас двоих.
— Знаю.
— Тогда откажи!
— Не могу. Семья.
— Это не семья! — она не кричала. Говорила тихо, как приговор. — Семья не ломает твой дом. Не жрёт твои деньги. Не портит твою жизнь.
Я молчал.
Родители всю жизнь учили: семья — святое.
Но почему святое только для меня? Почему я должен святым быть, а они — нет?
Шестое лето. Чужие друзья
Тётя Света привезла подруг. Трёх.
— Серёжа, они милейшие! Я им про озеро! Они умирали увидеть!
Четыре женщины. Громкие. Требовательные. Ходили по дому как по отелю.
— Серёж, постель свежая?
— Серёж, полотенца чистые?
— Серёж, вайфай пароль дай!
Я обслуживал. Как персонал.
Ира не выдержала. Уехала на третий день. В город.
— Не могу на них смотреть. Приеду когда уедут.
Она вернулась через неделю. Дом разгромлен. Посуда горой. Мусор. Пятна везде.
Ира села на пол в гостиной. Смотрела на бардак. Не плакала. Просто сидела.
— Всё, — сказала тихо. — Хватит.
— Что?
— Или ты говоришь им нет. Или я ухожу.
Проводила взглядом. На мою жену, с которой двадцать лет.
— Хорошо.
Зима. Подсчёты
Мы сидели в январе. Калькулятор. Чеки. Выписки.
Ира писала цифры:
— За восемь лет — два миллиона четыреста тысяч. Мы могли купить вторую квартиру.
Я смотрел на сумму. Два миллиона четыреста тысяч рублей. Две запятая четыре миллиона. Цена моей «святости».
— Серёж, я люблю тебя. Но устала быть прислугой. Они даже спасибо толком не говорят. Уезжают — бардак оставляют. Приезжают — требуют как в пятизвёздочном.
Я думал три дня. Вспоминал родителей. Их радость. Их смех.
Но они не платили столько. При них было дешевле. Да и силы у них были.
У меня сил не осталось. Совсем.
— Хорошо, — сказал я. — Будем брать деньги.
Она обняла меня. Крепко. Я почувствовал — она дрожит. От облегчения. От страха. От всего сразу.
— Спасибо.
Сейчас. Май. Звонок Лёхи
Лёха бросил трубку. Через час семейный чат взорвался:
«Серёга с дачи теперь бабки дерёт. 20 тысяч хочет. С родни. Представляете?»
Сообщения посыпались как град.
Тётя Света: «Серёжа, правда?! Как ты мог?! Родители в гробу перевернулись!»
Троюродная: «Жмот. Всегда был. Прикидывался добрым.»
Лёхина жена: «Мы вам подарки привозили каждый год! А вы за деньги!»
Читал. Сжимал телефон так, что побелели костяшки.
Ира вырвала:
— Не читай.
— Они правы. Родители не брали.
— Родители не жили в наше время! Не платили такие счета!
Дядя Ваня написал в личку:
«Серёж, не парься. Понимаю. Дом содержать дорого.»
Единственный.
Июль. Первый тихий отпуск
Никто не приехал.
Мы с Ирой поехали одни. Первый раз за девять лет.
Открыли дом. Тишина. Только озеро плескалось за окном. Только птицы пели.
Ира пошла к воде. Я остался на веранде. Сидел. Смотрел.
Родители строили этот дом. Для радости. Для семьи.
Но семья высасывала его как пиявки. А я подставлял руки каждое лето. Снова и снова.
Ира вернулась. Села рядом. Взяла мою руку. Не сказала ничего.
Мы сидели так до вечера. Молча. Вдвоём. Тишина. Только озеро. Только мы.
И я вдруг понял — вот оно. Вот зачем родители строили этот дом.
Не для толпы.
Для этого момента.
Для тишины вдвоём.
Август. Дядя Ваня
Дядя Ваня приехал. Один. Без жены, без детей.
Постучал. Я открыл. Он с бутылкой коньяка и пакетом еды.
— Привет, Серёж.
— Здравствуй, дядь Вань.
Вошёл. Сел. Разлил коньяк. Руки тряслись — возраст.
— За родителей. Царствие им.
Выпили. Он молчал. Потом:
— Серёж, я тебе признаюсь. Я каждый год оставлял деньги. В конверте. На столе. «За свет» писал.
Я удивился:
— Каких денег?
— Десять тысяч. Каждое лето. Думал, ты находишь.
— Ни разу не находил.
— Значит, кто-то другой находил, — вздохнул горько. — Кто-то из родни. Брал и молчал. А я боялся вслух сказать. Все же считали — бесплатно надо. Семья.
Налил ещё. Выпил залпом.
— Но я понимал. Дом дорого стоит. Я сам дачу имею. Знаю. Хотел больше давать, но пенсия маленькая.
Я смотрел на него. Дядя Ваня — брат отца. Семьдесят лет. Живёт на пятнадцать тысяч пенсии. И находил десять тысяч каждое лето. Для меня.
— Спасибо, дядь Вань.
— Да ладно. Мне стыдно за остальных. Жрали как вампиры. Не чувствовали ничего.
Мы допили. Молчали. За окном темнело.
— Они злые теперь? — спросил он.
— Да. Жмот я, говорят.
— Пусть. Ты правильно. Надо было раньше.
Уехал под ночь. Обнял на прощание крепко:
— Не парься, Серёж. Настоящая семья — не те, кто бесплатно жрут. А те, кто понимают.
Сентябрь. Лакмусовая бумажка
Телефон молчал всё лето. Никто не писал.
В сентябре тётя Света в общий чат:
«У кого есть номер базы отдыха хорошей на озере? Хотим в следующем году. Только платной. Серёжина дача теперь тоже платная, так хоть сервис нужен.»
Лёха: «Нашёл базу. 35 тысяч неделя. Но всё включено. Питание, уборка, анимация.»
Троюродная: «Дорого. Но ладно. Надо копить.»
Читал. Усмехался.
35 тысяч — согласны. 20 тысяч родне — жмот.
Эти двадцать тысяч стали лакмусовой бумажкой. Проявили настоящий цвет отношений.
Ира увидела переписку. Фыркнула:
— Видишь? Не деньги жалко. Жалко, что ты посмел попросить.
— Они считали — я должен.
— А ты не должен никому.
Она права. Опять права.
Я не должен бесплатно кормить толпу. Не должен чинить за ними. Не должен тратить отпуск на обслуживание.
Родители делали это по любви.
Я делал по долгу.
Это разные вещи.
Ноябрь. Понимание
Дядя Ваня позвонил:
— Серёж, может, мы на рыбалку? Вдвоём. Дня на три. Я денег дам.
— Дядь Вань, с тебя не надо. Бесплатно приезжай.
— Нет, Серёж. Надо. Не хочу быть как они. Дармоед.
— Ты не дармоед. Ты семья.
— Вот именно. Настоящая семья платит. Не деньгами обязательно. Уважением точно.
Договорились на июнь.
Положил трубку. Ира спросила:
— Кто?
— Дядя Ваня. Летом приедет.
— Будешь деньги брать?
— Нет.
— Почему?
— Потому что он не тот, кто должен платить. Он тот, кого хочу видеть.
Она поцеловала:
— Вот теперь ты понял.
Я понял. Наконец.
Семья — не те, с кем общая кровь.
Семья — те, кто уважает. Кто понимает. Кто не требует, а предлагает.
Остальные — просто родственники.
А родственники бывают разные.
