Михалыч был распоследним алкашом в селе, но даже он имел талант, которому завидовали все мужики и мальчишки округи. Да что там! Мы, девчонки, тоже слушали с восхищением о его подвигах. Вот вы смогли бы поймать на лету выроненную рюмку с самогоном? А чтобы ничего из неё не пролилось? А слабо сделать это ногой?
То-то же.
Мы шли и с упоением обсуждали Михалыча.
Представьте… Чёрная южная ночь… Сверчки гремят из кустов как проклятые. От луны совсем тонкий серп, он почти не даёт света. Мы поднимаемся вверх по дороге, довольные хорошим уловом — ворованными яблоками. Антон и Влад, оттопырив футболки, несут эти сокровища и всем не терпится поскорее их прикончить. За воровство нам ничуть не стыдно — у Жиряков этих яблок хоть одним местом жуй, они и не заметят пропажи.
— Темнота — друг молодёёёжи… в темноте не видно ро… — завыл Антон и вдруг, пребывая в чрезвычайно игривом настроении, обратился ко мне: — Анька, ну давай уже с тобой поцелуемся, никто не увидит.
— Отвали! — толкнула я его и Антон выронил несколько яблок.
— Эх… кому-то достанется меньше, нехорошо, — пропел своим игривым голосом Влад и изящно покачал мне головой, причмокивая губами.
— Тебе! — огрызнулась я, с досадой провожая в темноте катящееся назад яблоко.
— Ну вообще-то, Анечка, у меня яблок полно, я от них словно беременный иду, и у Антона тоже, а ты без ничего. Так что будь повежливей, если хочешь полакомиться.
— Вообще-то мы их вместе рвали! — возмутилась я.
— Ничего не знаю и не помню. Но если ты нам станцуешь…
— Или споёшь, — подхватил Антон, начиная хихикать по-шакальи. — А лучше как Михалыч покажешь нам что-то акробатическое.
И он стал вновь рассказывать бытующую в нашем селе легенду.
Как-то раз Михалыч, будучи изрядно навеселе, упустил из рук рюмку, полную самогона. Удивительным образом, не пролив ни капли, она полетела вниз, заставив всю пьяную компанию замереть. Но Михалыч не растерялся и ловко поймал её стопой. Все застыли в изумлении: ещё секунду назад мужчина еле стоял на ногах и с трудом соображал, но тут вдруг мгновенно сконцентрировался. Когда же Михалыч поднял ногу к лицу и одним движением осушил рюмку, у собутыльников отвисли челюсти, а глаза полезли на лоб.
Так друзья и узнали, что Михалыч в прошлом являлся гимнастом. Всю ночь он расписывал потрясённой компании свои былые подвиги, хвастался сундуками, набитыми медалями, и злился, если кто-то сомневался. Тыча себя в грудь кулаком, клялся, что ни капли не врёт.
— Да я б вам уси трофеи показав, да Нинка, курва, нэ пускае мене в таком этом до дому! Ось и сплю в литний кухни, покы не оклемаюсь… — с горечью в голосе поведал бывший спортсмен.
Наутро, когда кто-то обозвал его «акробатом», Михалыч возмутился и даже занёс руку для удара, но резкая боль в давно не тренированном плече и приступ кашля после глубокого вдоха охладили его пыл. А вот о том, как ловил рюмку ногой, и о своих ночных байках про чемпионские титулы он не помнил ровным счётом ничего.
— Да ладно, не может быть! — сам себе возразил Антон. — Допустим, он мог случайно пнуть пустую рюмку, но чтобы так лихо закинуть ногу и выпить, словно циркач какой… Это же бред! — усмехался он, и в лунном свете чётко выделялись его белые зубы, а взгляд выдавал сомнение, граничащее с лёгким испугом.
— А вдруг он просто «на связи» со вселенной был? В таком-то состоянии люди и не такое вытворяют, — предположил Влад, с трудом удерживая баланс равновесия под тяжестью набранных яблок.
— Ну да, как твой отец, который в двадцатиградусный мороз в одних трусах рыдал над банкой шпрот, пытаясь закопать рыбок по-человечески?
— А ты лучше свою тётку вспомни, как она ко мне приставала и хватала за…
— Тихо вы! — шикнула я и кивнула вдаль.
Впереди раздавался пьяный, душевный напев. Неустойчивая фигура, вихляясь, приближалась к нам, продолжая орать во всё горло: «Ты ж моя мылая, выходь до… ик… хвиртки, дывысь якый я парубок спрааавный…» В нескольких шагах я наконец разглядела — это был Михалыч. Заметив нас, он замер, громко рыгнул и расплылся в бессмысленной улыбке. Его мутные глаза при этом смотрели, кажется, в совершенно разных направлениях.
Он начал нести бессвязный бред, а затем вдруг потребовал у Влада яблоко. Тот, поколебавшись, протянул самое крупное. Но в этот момент Михалыч вдруг завопил, указывая куда-то за нас. Яблоко выпало, однако не успело коснуться земли — Михалыч, несмотря на якобы увиденный за нашей спиной ужас, лихо подбил его ногой, и оно, совершив непостижимый трюк, взлетело по его штанине прямо в ожидающую ладонь.
— Пожар! У Величко хата полыхае! — хриплым от ужаса голосом закричал седой мужчина.
Мы обернулись. Кругом царила мирная ночная тишина — лишь редкие огоньки в окнах да стрекот сверчков.
— Дядя Петя, вам показалось! — сказал Антон и многозначительно подмигнул мне: мол, пьяному везде чудится.
— Горыть! Величко горыть, друг мий! — не унимался Михалыч, в отчаянии хватаясь за свои жидкие волосы. — Бачыте? Отам же! Он воно!
Внезапно он начал судорожно креститься. Мы снова огляделись — ничего необычного.
— Бесы пляшуть! Прямо на крыше посеред пламеню! Пожарных клычте! Швыдко!
И Михалыч бросился бежать к совершенно спокойному дому Величко.
— Тарас! Брат! Тараааас!
Мы застыли в оцепенении, наблюдая, как Михалыч, спотыкаясь на каждом шагу, ковыляет вниз. Пять раз он шлёпнулся на землю, не переставая орать про нечистую силу, а на шестой — остался лежать без движения.
— Жив, алконавт, — констатировал Антон, нащупав слабый пульс. — Белая горячка.
Мы отволокли его тело в сторону, под кусты. Пусть проспится.
А наутро село облетела жуткая весть: соседка нашла Тараса Величко — повесившимся в собственном доме. Но, как выяснилось, ему повезло куда больше, чем тем самым чертям, что явились за его душой…
Баба Клава была женщиной с твёрдым характером и без лишних нежностей. В ту ночь она принимала роды у своей коровы, но тёлок не выходил, а Глаша брыкалась и не давалась. Не желая применять силу к любимице, женщина пошла за помощью к соседу Тарасу — пусть подержит скотину.
Увидев Тараса, болтающегося в сенях, она даже бровью не повела. Подхватила его, как мешок с картошкой, сняла с петли и тут же принялась оживлять: пару раз мощно жахнула кулаком по груди, вдула воздуха в окоченевшие лёгкие — и мужчина задышал.
Баба Клава тут же вернулась к корове, съездила ей разок по носу для успокоения, и Глаша наконец отелилась. А Тараса, еле живого, старуха взвалила на плечо и потащила к себе — долечивать проверенными сельскими методами.
Очнувшись и узнав о чертях, приходивших за его душой, Тарас Величко резко пересмотрел жизнь. Бросил пить, ушёл с фермы, где годами месил навоз, и устроился сварщиком на завод. Трудолюбие и дисциплина впоследствии сделали его бригадиром смены. Он начал ходить в церковь, подтянулся, стал выглядеть куда презентабельнее — и вскоре местные женщины, шепчась, стали поглядывать в его сторону. Вчерашний пропойца недолго оставался холостяком: его быстро «окольцевали». Бабе Клаве, спасшей ему жизнь, Тарас от души отблагодарил — помог перекрыть крышу, поставил крепкий забор. И каждый год неизменно являлся к ней с подарком на восьмое марта.
А вот Михалыча никакие потусторонние знаки не проняли. Он так и остался верен бутылке — упрямый он, как и подобает бывшему гимнасту, закалённому адскими тренировками. По крайней мере, гимнасту в душе.
