Подпись заняла три секунды. Расплата растянулась на полгода.
Марина сидела у стола нотариуса и слушала, как зачитывают завещание тёти Гали. Соседка тёти, бодрая Люба, сияла так, будто сама получала приз.
— Ну я же говорила, Галка тебе всё отпишет, — шептала она. — Остальные к ней как на вокзал приезжали: забежали, чаю попили, убежали. А ты одна по-человечески ухаживала.
Марина кивала, но слово «наследство» пока не укладывалось в голове.
Трёхкомнатная квартира в старом доме. Звучит солидно. На деле — облупленные стены, прогнившие половицы, сантехника, которую не меняли с шестидесятых, и проводка, от которой один электрик перекрестился, хотя человеком был совершенно нецерковным.
Олег, муж Марины, крутил в руках ключи, как награду.
— Ну что, квартирка ничего, — он оглядывался, переступая порог. — Чуть пройтись инструментом, и конфетка будет.
— Тут не инструментом, тут сносом надо, — Марина приподняла край старого линолеума в коридоре. Под ним всё ходило ходуном.
Тёткину квартиру при её жизни родственники обходили стороной. Галина Петровна экономила на всём. Из мебели держала шкаф, продавленную кровать и гордость своей жизни: огромную люстру с мутными стекляшками, которую называла «французский антиквариат».
Люстра выглядела так, будто её собрали из запчастей от трёх разных светильников на блошином рынке.
В дверях появилась тётя Лида — младшая сестра Гали и мамы Марины. Пришла «посмотреть, что племяннице досталось».
— Главное, Мариш, не переживай, — сказала Лида, расхаживая по комнатам. — Живите пока, обживайтесь. Всё равно квартира пустует.
У Лиды была особая манера: каждую важную мысль она начинала одинаково.
— Я людей вижу, — произнесла она со значением. — Галя непростая была, но тебя любила. Устраивайтесь, а там разберётесь.
Потом Лида достала из сумки какой-то листок в прозрачном файле.
— Вот, кстати. Бумажка одна, Галя ещё при жизни составляла. Опись имущества, чтобы всё по-честному. Там написано, что в квартире есть и в каком состоянии. Подпиши для порядка, и дело с концом.
Марина взглянула: убористый текст, много пунктов. Лида ткнула пальцем туда, где стоял крестик.
Олег пожал плечами:
— Да подпиши уже. Какая разница, всё равно твоё.
Марина расписалась.
Ни сил, ни желания вчитываться не было. В голове крутилась одна мысль: как теперь две квартиры тянуть, пока эту хоть немного в порядок привести.
Миллион на ремонт
Через две недели квартира пахла пылью и штукатуркой. На кухонном подоконнике росла стопка чеков.
Первым пришёл электрик.
— Алюминий этот старый выбрасывайте, — сказал он коротко. — У вас тут не проводка, а приглашение для пожарных.
Потом явился сантехник. Осмотрел трубы, покачал головой и выдал заключение из трёх слов, которые в приличном обществе не произносят.
Олег ходил по квартире с рулеткой и чувствовал себя прорабом.
— Значит, так, — вечером он разложил на столе смету. — Проводка, трубы, стяжка пола, ламинат, межкомнатные двери, нормальная ванна, простая кухня без излишеств. В миллион сто укладываемся, если без дизайнерских фантазий.
— Без каких?
— Без золотых смесителей и кранов в форме лебедей.
Деньги уходили быстрее, чем Марина успевала записывать расходы.
Отпускные за два года, небольшие накопления, плюс Олег взял потребительский кредит на четыреста тысяч, уверенно размахивая руками:
— Мы же потом эту квартиру сдадим, она всё вернёт с процентами. Это вложение в будущее.
Слово «вложение» он произносил так, будто речь шла о государственной премии.
Пол вскрыли до основания. То, что тётя Галя называла «дубовым паркетом», оказалось кривыми рассохшимися досками. Некоторые просто лежали насыпью, ничем не закреплённые.
Рабочий, молодой парень в заляпанной краской футболке, хмыкнул:
— Кто вам сказал, что это паркет? Это недоразумение, а не покрытие.
Марина стояла и думала, как возмутилась бы тётя Галя. Кольнуло в груди, но отступать было поздно — уже ломали.
Люстру сняли осторожно. Олег сфотографировал её, чтобы выставить на сайт объявлений. На снимке люстра походила на гигантский пылесборник из фильмов, где зрителей пугают заброшенными особняками.
— Повесим нормальный светильник, — сказал Олег. — Хватит с нас «французского антиквариата».
Через полтора месяца квартиру было не узнать.
Светлые стены, простая кухня, работающая сантехника. Марина ходила по комнатам и не могла поверить: не дизайнерский шедевр, но жить можно. Главное — всё чистое и всё работает.
— Ну всё, — Олег открыл пустой холодильник. — Пару месяцев поживём здесь сами, сэкономим на аренде, параллельно найдём жильцов.
— А тётя Лида что скажет?
— Тётя Лида скажет: «я людей вижу». И добавит, что мы молодцы.
С Лидой, впрочем, всё оказалось не так просто.
Когда она пришла «посмотреть, во что вы Галино гнездо превратили», её лицо изменилось.
Она медленно обошла комнаты, как ревизор.
— Ну, чисто, конечно, — проговорила она наконец. — Но душа у квартиры куда-то подевалась.
— Душа вместе с гнилыми досками ушла, — буркнул Олег.
— Не умничай, — одёрнула его Лида. — Люстра где? Паркет где?
Марина терпеливо объяснила про аварийное состояние, про гниль, про опасную проводку.
Лида слушала молча. Глаза у неё были прищурены.
— Я людей вижу, — повторила она. — Вы тут неспроста так размахнулись.
Иск
Повестка пришла через три месяца после окончания ремонта.
Марина сначала подумала, что это какая-то рабочая бумага. Вскрыла на ходу, пробежала глазами первые строчки — и опустилась на стул.
— Олег. Иди сюда.
— Что там?
— Она подала в суд.
В исковом заявлении официальным языком было написано, что Марина такая-то произвела порчу имущества, переданного ей актом приёма-передачи. Далее шёл список: демонтаж «ценного дубового паркета довоенной укладки», уничтожение «антикварной хрустальной люстры», замена «оригинальных филёнчатых дверей» на современные.
Истец — Лидия Семёновна, сестра покойной Галины Петровны. В качестве основания для иска — тот самый листок с подписью Марины: акт приёма-передачи, где имущество описывалось как «представляющее историческую и материальную ценность».
Сумма иска заставила Олега присвистнуть.
— Восемьсот тысяч? На эти деньги можно две такие квартиры отремонтировать.
— «Порча имущества», — прошептала Марина. — Это как? Мы же наоборот всё восстановили.
Они помчались к Лиде.
Та встретила их спокойно, будто ждала курьера с посылкой.
— Лида, это что такое? — Марина трясла бумагами. — Какой суд? Какая порча?
— А что такого, — Лида поправила кофту на плечах. — Квартира была передана тебе по описи. Ты расписалась, что принимаешь имущество в указанном состоянии. А теперь имущества нет. Паркет — выкинула. Люстру — выкинула. Двери — заменила.
Олег вклинился:
— Какая опись? Мы вложили свои деньги, чтобы из развалюхи сделать жильё!
— Я людей вижу, — Лида произнесла это мягко, почти ласково. — Вы вложились, чтобы сдавать квартиру и зарабатывать. У меня свои документы, у вас свои. Пусть суд разбирается.
Марина вдруг отчётливо вспомнила тот день. Файлик с листком. Палец Лиды, указывающий на строчку «подпишите здесь».
С бумагами они поехали к юристу — сыну маминой подруги, Виктору.
Тот долго вчитывался, поджимал губы, потом начал объяснять:
— Тут хитро придумано. Смотри: это не просто опись, а акт приёма-передачи с обязательством сохранить перечисленное имущество. Формально ты расписалась, что принимаешь «дубовый паркет», «хрустальную люстру» и так далее. И обязуешься обеспечить сохранность.
Он перевернул страницу:
— А вот тут мелким шрифтом: «В случае утраты или повреждения — возмещение по рыночной стоимости». Классическая ловушка.
— Какая рыночная стоимость? — Олег не выдержал. — Там паркет сгнил в труху, люстра пылью поросла!
— Вопрос не в том, как оно выглядело на самом деле. Вопрос — как оформлено на бумаге. Плюс она приложила заключение какого-то оценщика: паркет якобы тысяча девятьсот тридцатых годов, люстра — чешский хрусталь.
— И что, суд на это поведётся?
— Будем спорить. Заказывать свою экспертизу, доказывать, что состояние было аварийным. Но это время, нервы и деньги. Тысяч пятьдесят-семьдесят на юриста и экспертов точно уйдёт.
Марина слушала и чувствовала, как внутри смешиваются обида, злость на себя и свинцовая усталость.
— Я же к ней как к родной относилась, — сказала она глухо. — Все эти годы.
Виктор кивнул:
— На родственных чувствах у нас полстраны свои схемы строит. Ничего нового.
Суд
В коридоре суда было людно и душно.
Лида сидела на жёсткой скамье с идеально прямой спиной. Рядом лежала папка с документами, перетянутая аптечной резинкой.
Увидев Марину с Олегом, она кивнула, как знакомым в магазине.
— Ну что, пришли. Хорошо. Всё будет по справедливости, не переживайте.
— Ты этим словом меня уже доконала, — Марина посмотрела ей в глаза. — «По справедливости».
Олег мрачно хмыкнул:
— Сейчас узнаем, что у нас считается справедливостью.
В зале Лида говорила уверенно.
Про «уникальный довоенный паркет, каких уже не делают».
Про люстру, которую покойная сестра привезла «из Чехословакии в семьдесят втором году».
Про то, что племянница «без согласования уничтожила ценное имущество».
Марина слушала и ловила себя на странном ощущении: она оправдывалась не столько перед судьёй, сколько перед собой.
— Мы не собирались ничего портить, — произнесла она, когда дали слово. — Квартира находилась в аварийном состоянии. Жить там было невозможно. Мы за свой счёт всё привели в порядок, ничего от неё не требовали и не просили.
Олег добавил:
— Люстру, кстати, никто не выбрасывал. Она у нас на балконе лежит, в коробке. И старые двери там же.
Лида дёрнулась:
— Это не меняет сути. Оригинальный интерьер уничтожен.
— Какой интерьер, Лида? — Марина не выдержала. — Ты сама говорила: «Живите, обживайтесь». Ты знала, в каком всё состоянии!
Судья попросил не пререкаться.
Он задавал вопросы: когда был подписан акт, кто его составлял, для чего делали ремонт, откуда деньги.
Марина отвечала, иногда сбиваясь.
Олег держался собраннее, он уже выучил формулировки:
— На момент ремонта мы квартиру не сдавали и не планировали. Ремонт делали за собственные средства. Нас никто не предупреждал, что полы и люстра якобы имеют особую ценность. О существовании этого акта с «обязательством сохранности» мы узнали только из иска.
Адвокат Лиды попросил приобщить к делу «экспертную оценку». Напротив слова «люстра» стояла сумма, за которую можно было купить подержанную иномарку.
Судья нахмурился, уточнил, кто проводил оценку, какая у оценщика квалификация.
Марина в какой-то момент перестала вслушиваться в юридические формулировки.
Она смотрела на Лиду.
На женщину, которая много лет приходила к ним на семейные праздники. Приносила конфеты в коробках с бантами. Жаловалась, как тяжело было ухаживать за Галей в последние годы. Говорила: «Держитесь, вы молодцы».
Как-то, лет пять назад, Лида сказала ей между делом:
— Я людей вижу. Ты, Мариша, добрая, но доверчивая. Тебя легко обвести вокруг пальца. Смотри, не давай себя в обиду.
Сейчас эти слова вспоминались особенно горько.
Перерыв объявили внезапно.
Все вышли в коридор. Олег отвёл Марину в сторону, к окну.
— Слушай, — сказал он тихо. — Я сейчас не про суд. Ты сама-то как?
— Нормально. — Она отмахнулась. — Устала просто.
— Не храбрись. У тебя вид, будто ты неделю не спала.
Марина коротко рассмеялась — без радости, но смех всё равно вырвался.
Олег вдруг добавил:
— Знаешь, что самое глупое? Я почитал на форумах: такой паркет в тридцатые клали как самое дешёвое покрытие. А сейчас каждый второй мошенник его «исторической ценностью» называет.
Марина фыркнула:
— Люстра у нас тоже историческая. Я с неё пыль ещё школьницей вытирала, когда к Гале в гости приезжала.
Лида стояла поодаль, делала вид, что не слышит их разговора. Рядом с ней топталась какая-то дальняя родственница, шептала:
— Всё правильно делаешь. Надо себя уважать. А то на шею сядут — не слезут.
Лида кивала, но глаза у неё были беспокойные.
Заседание закончилось без решения. Судья сухо объявил дату следующего слушания, и люди стали расходиться.
Марина с Олегом спустились по лестнице. На улице моросил мелкий дождь.
Олег перестал шутить, заговорил серьёзно:
— Слушай. Миллион с лишним мы в эту квартиру уже вложили. Если ещё и ей платить — это будет просто налог на доверчивость.
— На глупость, — поправила Марина.
— Ну, скажем мягче: на веру в родственные чувства.
Они остановились у выхода.
Лида шла чуть позади, убирала бумаги в сумку.
Марина обернулась:
— Лида. Скажи честно. Тебе что нужно? Квартиру ты не получишь, она по завещанию моя. Ремонт мы уже сделали. Чего ты добиваешься?
Лида посмотрела прямо, без обычного прищура.
— Мне нужно, чтобы со мной считались, — ответила она ровным голосом. — Всю жизнь на вторых ролях. Галя — старшая, ей всё. Ваша мать — средняя, ей внимание. А я — младшая, мне крошки со стола. Теперь я хочу получить своё.
— Своё — это что? — Олег не выдержал. — Компенсацию за пыльную люстру?
Марина ждала, что внутри поднимется крик, злость, желание высказать всё. Но ничего не было. Только усталость. И странное, неожиданное облегчение: будто сняли маску, и перед ней теперь не «тётя Лида, которая всегда поможет», а конкретный человек со своими обидами и расчётами.
— Ладно, — сказала Марина тихо. — Раз так — будем разбираться по-взрослому. Через суд, через экспертизы, через адвокатов. Как положено.
Она повернулась к мужу:
— Пойдём. У нас кроме этого суда ещё целая жизнь.
Они пошли рядом, не обсуждая, что будет дальше. Кто выиграет. Где брать деньги, если придётся платить.
Этот разговор ещё впереди.
А пока — мокрая улица, тяжёлый день, короткая передышка между заседаниями. И понимание, что мир больше не притворяется уютным семейным кругом, где все друг другу желают добра.
Марина посмотрела на Олега. Заметила, как он вдруг перестал быть тем самоуверенным «инвестором», который обещал золотые горы. Просто свой человек рядом. Такой же растерянный. Такой же уставший. Но — рядом.
Он поймал её взгляд и хмыкнул:
— Слушай, если нас за этот паркет ещё и оштрафуют — давай на балконе музей откроем. «Сокровища тёти Гали». Вход платный.
Марина улыбнулась.
И от этой простой улыбки внутри стало чуть легче. Будто кто-то ослабил тугой узел, который затягивался все эти месяцы.
Суд ещё не закончен. Но они справятся.
