— Мам, ты серьёзно? — голос Оли дрожал, но не от слёз, а от возмущения. — Всю жизнь копила, ныли, что пенсия маленькая… и вдруг решила — бац! — кругосветка?
— Нормально, что ли, вообще?
Людмила сидела за столом, не спеша мешала ложкой остывший кофе. В кухне стоял запах хозяйственного мыла и чего-то кислого — вчерашняя посуда, наверное. За окном моросил дождь, на стекле полосками стекала серая вода.
— Я просто устала ждать, — сказала она тихо. — Всю жизнь чего-то ждала. Зарплаты, отпуска, пока дети вырастут, пока внуки подрастут. Видимо, больше ждать нечего.
— Да ладно! — сын Дима усмехнулся, но в смехе звенело раздражение. — Вот небось агентство развело. На пенсию поехала путешествовать! Может, им номер карты ещё продиктовала?
— Деньги я сама сняла, — спокойно ответила Людмила. — И билет купила. В агентстве, между прочим, официальном. Не переживайте, не обманут.
— Деньги сняла? — Оля вскинулась. — То есть эти накопления… те, про которые ты говорила, что «на чёрный день»? Ты их все… на себя?
Мать поставила чашку, стукнула ложкой о блюдце. Чуть громче, чем хотела.
— Я, между прочим, эти деньги сама заработала. С девяностых ещё. В бухгалтерии ночами сидела, отчёты перепроверяла. «На чёрный день» — так он и есть, видимо. Пришёл.
— Мама, но мы же просили помочь! — Оля шагнула ближе. — Ну ты знаешь, у нас ипотека осталась — три года, всего три! Мы же думали продадим твою дачу — ты сама предлагала, помнишь?
Людмила отвела глаза.
Да, когда-то предлагала. Но тогда думала, что им действительно трудно. А потом заметила: трудно — это, когда на лекарства не хватает. А у них трудно — это когда второй айфон устарел.
— Я никому ничего не обещала, — сказала она. — Хотела помочь — тогда. А теперь… хочу пожить.
Повисла тишина. Только скрип половиц — кошка Сонька пробиралась к миске.
Оля резко выдохнула, отвернулась.
Дима взял кружку, сделал глоток — и поморщился.
— Холодный, — буркнул он и поставил на стол. — Знаешь, мам, тебе одной туда ехать… опасно. Там мошенники, вирусы, океаны эти. Может, подумай?
— Спасибо, — усмехнулась Людмила. — А вы подумайте, почему вам так не по себе, если я наконец решила заняться собой.
Вечером она долго подбирала чемодан. Старый, коричневый, тот самый, с которым когда-то ехали в Сочи всей семьёй. Сын тогда ещё маленький был, в трусиках с машинками бегал по пляжу, маму звал.
Смешно вспоминать.
В квартире было душно, батареи будто кипели. Оля звонила второй раз — не брала. Третий — тоже. Потом уже пришло сообщение:
*Ты издеваешься, мам? У нас завтра встреча с банком, я там твоё имя указывала как поручителя. Если ты сейчас что-то выкинешь… нам кирдык.*
Людмила перечитала. Пальцы дрогнули.
Они, значит, и банк в это втянули, без спроса.
Вот тебе и «мы просто уточнили».
Она закрыла телефон и выключила звук.
Внезапно заело ящик в прихожей — где лежали документы. Дёрнула раз, другой — не идёт. Как будто тормознутый, как будто удерживает.
Паршивый ящик. Всю жизнь заедал.
На следующий день Дима заглянул без звонка.
— Хоть убери этот чемодан, как будто на вокзал собираешься, — с порога сказал он. — Не позорься перед соседями.
Людмила молчала. Поставила чайник. Не гудит. Контакт пропал.
Он говорил что-то, быстро, раздражённо, с какими-то «мы же семья», «ну не эгоисткой же быть», «Олька плачет».
Она слушала, как сквозь воду. В голове билось одно: «Семья. Семья. А я — кто?»
— Мам, ну хоть половину отдай нам, а? — взмолился он уже тише. — Ты ж понимаешь… мы без тебя не вытянем.
Она резко повернулась.
— Без меня — не вытянете. А со мной — вытянуть хотите. Разница есть?
— Мам, ты что стала такая колючая?
— А какая надо? — устало улыбнулась. — Мягкая, пушистая, чтобы вы ноги вытирали?
Дима посмотрел в пол, потом на дверь. И ушёл, ничего не сказав.
Скрипнула форточка, хлопнула дверь.
Снова тишина.
Вечером Оля принесла суп. Сама не зашла — оставила в банке на коврике. На бумажке написала: «Хоть не голодай».
Суп остыл, густой. Людмила попробовала — пересолено. Хотела вылить, но не смогла. Доела молча.
За окном было темно, дождь не прекращался. Короткий день, будто обрезанный ножницами.
На столе лежал паспорт. Внутри билеты. Всё уже куплено.
Тур начинался через четыре дня. Отмена — с потерями. Да и к чему? Потерь-то, кажется, и не боится больше.
Она включила телевизор — гул за стеной перебил ведущего. Там смеялись, кричали, ругались. Чужие голоса.
Своих хотелось. Но своих не осталось.
Наутро позвонили в дверь. Людмила не сразу открыла.
— Мам, можно? — Оля стояла в пальто, глаза красные. — Не ругайся. Мы просто подумали… Если уже решила ехать — ну хоть оставь доверенность на счёт, вдруг что.
— На случай чего? — спросила она холодно.
— Ну ты ж понимаешь. Мало ли.
— Мало ли, — повторила Людмила. — Вот именно.
В прихожей пахло сыростью. Куртка на Оле блестела от дождя.
Молча сняла перчатку, вытерла лицо рукавом.
— Мам, мы же семья… Мы ж всё вместе. Ты же ради нас всегда жила.
— А теперь хочу ради себя пожить, — тихо сказала Людмила. — Разок.
Оля уставилась, будто ударили.
— Ты себя не узнаёшь. Что с тобой?
— Похоже, просто проснулась, — ответила та и пошла на кухню.
Оля не пошла следом. Тихонько закрыла дверь.
На третий день рюкзак стоял у двери. Билеты в кармане.
Но Людмила почему-то сидела у окна. Смотрела на мокрый асфальт, где отражались фонари. Вечер. Четыре часа, а будто ночь.
Мимо проходили люди в капюшонах, спешили, хлюпали по лужам.
Нет, не страшно ехать. Просто — тоска какая-то, вязкая.
Телефон молчал весь день, и это было непривычно. Словно дом осиротел.
Она встала, пошла в ванну, включила воду — тоненькая струя, едва теплая.
Слышала, как внизу открылась входная дверь, кто-то шагнул по лестнице. И как будто — плач детский? Или показалось?
Шаги остановились у её квартиры.
Стук.
— Мам? — тихо.
Дима. Голос осторожный, будто боялся разбудить.
— Мам, поговорить надо. Срочно.
Она подошла к двери.
— Что случилось? — спросила, не открывая.
— Я… — он запнулся. — Я тут в банк зашёл. Нам там кое-что сказали. Про твой счёт. Там… уже ничего нет?
— Я же сказала, сняла. Всё.
— Нет, мам… полностью пусто. Даже пенсия.
Пауза.
— Ты всё куда-то перевела?
В груди кольнуло.
Она внезапно поняла, что не проверила — не позвонила, не уточнила. Всё оформляли быстро в агентстве. Может быть…
— Мам? — прозвучало опять. — Мам, ты же не… тебя ведь не обманули?
Людмила молчала.
Где-то в кухне капнуло с крана — раз, другой.
Она стояла, глядя в одну точку, как будто слова остановили дыхание.
Мошенники. Может быть, правда мошенники.
Если да…
то завтра ехать уже будет некуда.
— Мам, открой, ну серьёзно! — Дима стучал уже громче. — Я могу позвонить в банк вместе с тобой!
Людмила стояла у двери, не шевелясь. Словно ждала, что всё само рассосётся. Что сейчас сын хмыкнет, скажет «ошутился» — и уйдёт.
Не ушёл.
— Мам! Там, по выписке, перевод на какие-то острова… Ну вспомни, куда именно ты отправляла?
Она наконец повернула ключ.
Дима стоял с помятым лицом, в куртке, с которой капала вода. Снег таял прямо на полу. В глазах — растерянность и что-то ещё, похожее на страх.
— Я не помню, — сказала Людмила. — Там был сайт турагентства. Копии документов. Всё официально.
— Мам, это не турагентство! — он выдохнул, словно удар нанёс себе. — Это подставной сайт. Таких полно. Они копии собирают — и всё.
Мир качнулся.
Она оперлась о стену.
Вот оно. Всё.
— Мам, прости, но я же говорил… Я ж твердил, нельзя просто так…
Он замолчал, глядя на неё.
— Что теперь? — спросил он. — Нам всем будет плохо, если ты подашь заявление. Мы же поручители…
Она не слушала. Потянулась за телефоном. Он скользнул из рук, глухо ударился о пол. Экран треснул.
***
В банке её встретили вежливыми улыбками. Потом — формальная вежливость исчезла. Сотрудница в очках сказала, что деньги действительно ушли за границу: «возврат невозможен, но заявление принимаем».
Рядом с окошком стояла девушка лет двадцати. Рыжая, с наушниками и термокружкой. Смотрела на Людмилу как на учебный пример: *вот как не надо.*
Людмила расписалась в бумагах и вышла на улицу.
Шагнула в слякоть, где на асфальте скользили чёрные разводы от шин.
Серое небо нависло, будто крышка кастрюли.
Она не плакала.
Просто шла и думала — тихо, машинально:
*Ну вот. Вот тебе и кругосветка. Только не вокруг Земли — вокруг собственной глупости.*
И вдруг — странно: ей стало легче.
Пусто, да. Но свободно.
Как будто всю жизнь тащила что-то тяжёлое в рюкзаке, а теперь высыпала на дорогу и пошла налегке.
***
Когда вечером позвонила Оля, телефон молчал.
Не потому что сломался — просто не хотелось.
Потом, под вечер, Дима написал сообщение. «Мы поговорили с Наташей. Если ты не сможешь вернуть, придётся продавать дачу. Иначе кредит не потянем».
Людмила сидела на кухне, слушала гул стиральной машины. В комнате пахло мокрыми вещами, на батарее сушились куртки.
Мысли плелись сами собой — про снег, про соль на тротуаре, про то, как ещё вчера всё казалось простым.
Она достала конверт из ящика. Тот самый, который раньше не открывался. Внутри — обрывки старых записей, чеки, фотографии.
А внизу — осторожно переложенные паспорта, дедовские облигации, и… карточка банка, о которой сама почти забыла. Та, куда переводили дивиденды. Не огромная сумма, но на что-то хватит. Не такое уж и дно.
Улыбнулась.
Вот ведь — что ни делай, жизнь всегда оставляет маленький запас прочности. Пару неприметных кирпичиков надежды.
***
На следующий день она всё-таки поехала в аэропорт.
Не по билету — тот уже был фикцией. Просто — посмотреть. Хоть как это выглядит.
Толпа гудела, чемоданы катились, пахло кофе и духами.
В голове мелькнуло: если всё пропало, то хотя бы можно увидеть взлёт самолёта, настоящий. Которого никто не отнимет.
Она стояла у стекла и смотрела, как блестят крылья в свете прожекторов.
Рядом разговорились две женщины — одна о цене жилья, другая жаловалась на дочь. Слова просочились сквозь шум: *«вот вырастили — а сердцем чужие».*
Людмила усмехнулась.
Точно подслушанное о себе.
В тот момент зазвонил телефон — новый номер, неизвестный.
Она хотела сбросить, но что-то кольнуло. Ответила.
— Здравствуйте! — голос молодой, бодрый. — Это служба безопасности банка. Мы проверяем транзакции за последние пять дней…
Она застыла.
— Вы… вы можете вернуть деньги? — спросила в полголоса.
— Мы не можем ничего обещать, но есть шанс заблокировать операции. Нам нужно… подтвердить несколько данных.
Она села на скамейку, дрожащими руками достала паспорт.
— Говорите. Только быстрее, у меня самолёт скоро.
— Отлично, — проговорил голос спокойно. — Тогда начнём с номера карты, на которую поступали переводы…
И Людмила вдруг почувствовала, как внутри всё обрывается.
Слова, интонация — те же. Та же уверенность, мягкость, терпение.
— Слушайте, — перебила она твёрдо. — А вы не те, кто неделю назад звонил? Только голос у вас другой.
Пауза.
Потом — короткие гудки.
Всё.
Вторая волна.
Она положила трубку, перевела дыхание. Хотелось закричать — не от страха, а от какой-то дикой ясности: ей снова пытались втереться, а она вовремя узнала по голосу. Не глупец, значит. Уже нет.
***
Поздно вечером вернулась домой. В комнате стояла тишина, только капал кран.
На столе лежала бумага — от банка: «рассматривать заявление»… и подпись её дрожащей рукой.
Под окном шумели машины, мелькал свет фар.
«Что теперь?» — спросила себя.
Может, поехать хоть куда-нибудь по‑настоящему? Пусть не вокруг света — но хоть к морю, на три дня.
Телефон вздрогнул — сообщение от Оли.
*«Мам, мы подумали… просто возвращайся к нам. Вместе решим. Только не делай глупостей».*
Пальцы сами набрали ответ:
*«А вы попробуйте решить без меня. Это и будет начало вашего взросления».*
И отправила.
Долго сидела, слушая, как за стеной кто-то смеётся, как хлопает дверь в подъезде, как гулко стучит лифт — наконец-то работает.
А в голове всё ещё всплыл тот самолёт за стеклом, крылья в свете прожекторов…
Ей казалось — вот-вот взлетит.
Она встала, подошла к окну.
Серое небо пролезало в комнату, будто шаль из тумана.
И вдруг — за окном, далеко в небе, мелькнула тонкая точка света, уходящая вверх.
Она смотрела, пока не стало темно.
Потом закрыла шторы и сказала вслух:
— Поехали.
И пошла собирать рюкзак.***
