Пятнадцать тысяч рублей. Именно столько стоила моя доверчивость. Ноутбук за сто пятьдесят тысяч, подарок родителей, ушёл за копейки. А я даже не сразу поняла, кто его украл.
Но обо всём по порядку.
— Катюш, ну ты же понимаешь, у меня сейчас период такой… сложный. Я просто не вывезу маму с её закидонами, я же на грани, — голос в трубке звучал жалобно, с теми самыми интонациями, которые всегда действовали на Кирилла безотказно.
Я стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдала, как мой гражданский муж расхаживает из угла в угол. Кирилл морщил лоб, кивал, хотя собеседница его не видела, и виновато косился на меня.
— Кать, ну у нас тоже… места не особо, ты же знаешь, — пробормотал он, но как-то вяло, без огонька. — Аня работает дома, ей тишина нужна.
— Ой, да ладно тебе! — голос из динамика стал громче, истеричнее. — Мама тише воды, ниже травы будет! Ей просто нужно где-то перекантоваться две недельки, пока я в клинику лягу. У меня депрессия, Кирилл! Ты хочешь, чтобы я с собой что-то сделала? А Лида? Ты о дочери подумал?
Кирилл вздохнул, посмотрел на меня взглядом побитой собаки и сдался.
— Ладно. Привози.
Я молча развернулась и вышла. Мне не нужно было быть пророком, чтобы понять: тише воды Людмила Степановна не будет. И «две недельки» растянутся в вечность.
Людмила Степановна въехала в нашу ипотечную трёшку как полководец в захваченный город. С двумя огромными клетчатыми сумками, пахнущими чем-то старым и затхлым, и маленькой нервной болонкой по кличке Фи-Фи, о которой в телефонном разговоре не было сказано ни слова.
— Ну, здравствуйте, молодые, — проскрипела она, оглядывая прихожую так, будто это был вокзальный туалет. — Тесновато у вас. Кирилл, а чего ремонт такой мрачный? Серый цвет — это к тоске.
— Это скандинавский стиль, Людмила Степановна, — процедила я, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла кривой.
— Скандинавский… Денег, поди, пожалели на нормальные обои в цветочек, вот и выдумали стиль, — отмахнулась она и, не разуваясь, прошла в гостиную. — Фи-Фи, деточка, иди посмотри, куда нас занесло.
Я почувствовала, как по шее поползли мурашки. Это было только начало.
Кирилл суетился вокруг бывшей тёщи, таская её баулы. Лида, его пятнадцатилетняя дочь, которая жила с нами, вышла из своей комнаты, поздоровалась, буркнув что-то невнятное, и тут же скрылась обратно, плотно прикрыв дверь. Умная девочка.
— Анечка, — Людмила Степановна уже хозяйничала на кухне, открывая шкафчики. — А где у вас нормальный чай? Тут только какая-то трава в банках.
— Это улун и пуэр. Хороший чай.
— Химия одна, — заключила гостья, сдвигая мои баночки в кучу. — Я свой привезла, «Принцессу Нури». И чашки у вас неудобные, ручки маленькие.
Вечером, когда я села за компьютер доделывать проект, за стеной, в комнате, которую мы выделили гостье, началось странное шуршание, переходящее в ритмичный стук. Я надела наушники. Стук усилился.
Через час пропал интернет.
Я вышла в коридор. У роутера, висящего над входной дверью, стояла Людмила Степановна на табуретке и с остервенением дёргала провода.
— Людмила Степановна! Что вы делаете?!
— Выключаю эту гадость, — невозмутимо ответила она, слезая с табуретки. — От него излучение. Голова болит и сон плохой. На ночь надо выключать.
— Мне интернет для работы нужен! Я ещё не закончила!
— Ночью спать надо, а не в компьютере сидеть. Глаза испортишь, мужу слепая не нужна будешь. Хотя… — она окинула меня оценивающим взглядом, — ты ему и не жена. Так, сожительница. Прав-то у тебя никаких.
Я задохнулась от возмущения. Хотелось сказать что-то резкое, поставить на место эту женщину, которая жила в моём доме, ела мою еду и спала на моих простынях. Но воспитание держало язык за зубами.
— Кирилл! — громко позвала я.
Кирилл вышел из ванной, вытирая голову полотенцем.
— Что случилось?
— Твоя гостья выдернула роутер. Включи обратно. И объясни, что мои вещи трогать нельзя.
Кирилл посмотрел на бывшую тёщу, на меня, тяжело вздохнул и полез к роутеру.
— Людмила Степановна, ну правда, Ане работать надо, — промямлил он.
— Подкаблучник, — громко прошептала она, уходя в свою комнату. — И дочь твою испортит, помяни моё слово.
Той ночью я долго не могла уснуть. Лежала и слушала, как за стеной храпит чужая женщина, как цокает когтями по ламинату собачонка. Кирилл мирно посапывал рядом. Ему было нормально. Он просто плыл по течению. А платить за это течение приходилось мне. Пятьдесят пять тысяч каждый месяц за ипотеку. Со своего счёта.
На третий день я обнаружила, что из ванной пропал мой дорогой крем для лица. Тот самый, французский, на который я откладывала с премии.
— Людмила Степановна, вы не видели мой крем? Синяя баночка, на полке стояла.
Она сидела на кухне и пила свой чай, громко прихлёбывая.
— А, эта баночка? Видела. Попробовала немножко. Пятки намазала, а то трескаются. Ничего так, жирненький.
— Пятки?! — у меня потемнело в глазах. — Это крем для лица! Он стоит восемь тысяч!
— Подумаешь, цаца какая! Для лица, для пяток — всё из одной бочки наливают. Жалко тебе, что ли? Я же пожилой человек, мне уход нужен. А ты молодая, у тебя и так кожа натянутая.
Я выскочила из кухни, чтобы не наговорить лишнего. Руки тряслись. На шее проступили красные пятна — верный признак стресса. Крапивница.
Я нашла Кирилла в гараже, где он копался в машине.
— Кирилл, это невозможно. Она мажет пятки моим кремом за восемь тысяч! Она постоянно ворчит, что я плохая хозяйка! Фи-Фи сделала лужу на коврике в прихожей! Сделай что-нибудь!
Кирилл вытер руки промасленной тряпкой.
— Ань, ну потерпи немного. Неделя осталась. Катя звонила, ей уже лучше. Скоро заберёт. Ну пожилой человек, что с неё взять? У неё возраст, может, склероз.
— У неё не склероз, Кирилл. У неё наглость. И полное отсутствие границ. Почему я должна терпеть это в своём доме?
— В нашем доме, Ань, — тихо поправил он.
— Ах, в нашем? — я горько усмехнулась. — Ипотеку плачу я. Продукты покупаю я. Коммуналку — я. А ты только «присутствуешь». И твоя бывшая семья на мне ездит.
Кирилл насупился.
— Ну началось. Ты же знаешь, у меня сейчас с заказами туго. Я всё отдам. Потом.
«Потом» длилось уже два года.
Дни тянулись невыносимо. Я старалась меньше бывать дома, засиживалась в коворкинге допоздна, лишь бы не видеть недовольное лицо Людмилы Степановны.
— Опять макароны? — встречала она меня вечером. — Мужику мясо нужно, а ты его тестом кормишь. Катенька ему всегда котлетки крутила, голубцы делала.
— Катенька от него ушла к другому, — не выдержала я.
— Ушла, потому что он перспектив не давал! А ты подобрала. И теперь гнобишь мужика, куском мяса попрекаешь.
Лида, сидевшая за столом с телефоном, вдруг подняла голову.
— Ба, папа сам ушёл. Потому что мама ему мозг выносила. Точно так же, как ты сейчас Ане.
В кухне повисла тишина. Людмила Степановна побагровела.
— Ты… ты как с бабушкой разговариваешь?! Это она тебя научила? — она ткнула пальцем в мою сторону. — Настроила ребёнка против родной крови! Змея!
Я молча налила себе воды. Руки дрожали так, что вода расплескалась на столешницу.
— Убери за собой, неряха, — тут же отреагировала она.
— Лида, пойдём прогуляемся, — тихо сказала я.
Мы бродили по парку целый час. Лида рассказывала про школу, про какого-то мальчика, который ей нравится. Я слушала и думала: какая хорошая девочка. И какой же у неё бесхребетный отец.
— Ань, ты не обижайся на неё, — вдруг сказала Лида. — Она всегда такая была. Мама тоже от неё устаёт. Поэтому и отправила к нам. Никакой депрессии у неё нет, просто с новым мужчиной на море укатила. Я фотки в соцсетях видела.
Я остановилась.
— На море?
— Ну да. В Турции. Выложила вчера.
Пазл сложился. «Депрессия», «клиника», «срочные дела». Я почувствовала себя полной дурой.
Кульминация наступила в пятницу.
Я вернулась домой раньше обычного, чтобы подготовиться к важной онлайн-конференции. Мне нужен был мощный игровой ноутбук, который родители подарили на тридцатилетие. Я хранила его в шкафу, в специальной сумке, доставая только для серьёзных задач.
Открыла шкаф. Сумки не было.
Холод прошёл по спине. Я перерыла все полки. Пусто.
— Людмила Степановна!
В квартире было тихо. Никого. Кирилл на работе.
Я набрала его номер.
— Ты брал мой ноутбук?
— Нет, зачем он мне? А что?
— Его нет.
— Может, переложила?
— Я всегда кладу его на одно место!
Я металась по квартире. Взгляд упал на планшет Людмилы Степановны, оставленный на кухонном столе. Экран светился.
Я подошла. На экране было открыто приложение «Авито». Раздел «Мои объявления». Фото моего ноутбука. Статус: «Продано». Цена: 15 000 рублей.
В комментариях к объявлению покупатель написал: «Спасибо, всё работает, за такие деньги просто подарок».
Пятнадцать тысяч. За ноутбук, который стоил сто пятьдесят. Она даже не потрудилась узнать цену.
Меня затрясло. Не от страха, не от обиды. От ярости.
Входная дверь хлопнула. Вошла Людмила Степановна, довольная, с пакетом из магазина.
— О, пришла. Я пряников купила к чаю, свежие.
Я медленно повернулась к ней, держа планшет в руках.
— Где мой ноутбук?
Она на секунду замерла, но тут же взяла себя в руки.
— Какой ноутбук? А, эта чёрная коробка? Так я её продала.
— Что?!
— А что она лежит, пылится? Место только занимает. Я смотрю — ты ей не пользуешься. А мне деньги нужны были, у Фи-Фи корм закончился, да и себе на лекарства. Ты же не даёшь ни копейки, всё экономишь.
— Вы украли мою вещь и продали её?
— Не украла, а распорядилась! — взвизгнула она. — Мы одна семья, у нас всё общее! Ты моего зятя обираешь, живёшь в его квартире, могла бы и поделиться!
Я аккуратно положила планшет на стол. Внутри что-то оборвалось. Тонкая нить, которая связывала меня с этим домом, с этими людьми, с этой ролью «удобной женщины».
— Вон, — тихо сказала я.
— Что?
— Вон отсюда. Немедленно.
— Ты как со мной разговариваешь?! Я мать Кати! Я бабушка Лиды! Кирилл!
— Кирилла нет. Есть я. И полиция, которую я сейчас вызову. За кражу. У меня чек на ноутбук, скриншот вашего объявления и переписка с покупателем на вашем же планшете.
Я достала телефон. Людмила Степановна побледнела.
— Ты не посмеешь! Позорище какое, на пожилую женщину полицию натравливать!
— У вас пятнадцать минут, чтобы собрать вещи.
Кирилл примчался через полчаса. Ему позвонила рыдающая бывшая тёща, которая сидела на лавочке у подъезда с баулами.
— Аня! Ты что творишь?! — он влетел в квартиру. — Выгнала пожилого человека на улицу?!
Я сидела за кухонным столом. Передо мной лежал распечатанный скриншот с «Авито» и фотографии моей косметики, которые я нашла в её телефоне — Людмила Степановна хвасталась подруге «находками».
— Сядь, — сказала я. Голос был ровный.
Кирилл осёкся. Он никогда не видел меня такой.
— Она продала мой ноутбук. Подарок родителей. За копейки. Она воровала мою косметику. Она превратила мою жизнь в ад. А ты всё это время говорил мне «потерпи».
— Ну можно же было поговорить! Решить как-то…
— Поговорить? С воровкой?
В этот момент открылась дверь комнаты Лиды. Девочка вышла, встала рядом со мной.
— Пап, бабушка совсем потеряла берега. Она и у меня наушники забрала. Сказала, что они «бесовскую музыку» играют, и выбросила. А на самом деле тоже продала.
Кирилл переводил взгляд с дочери на меня. Растерянность, потом понимание, потом злость. Но злость не на бывшую тёщу, а на ситуацию, которая заставила его выбирать.
— Звони Кате, — сказала я. — Пусть забирает свою мать. С курорта. Чтобы через час их здесь не было.
Кирилл молча достал телефон.
Разговор был коротким. Он кричал. Впервые за всё время нашей совместной жизни я слышала, как он кричит на бывшую жену.
— Мне всё равно, какая у тебя депрессия! Твоя мать — воровка! Приезжай и забирай, или я сам отвезу её в полицию!
Через сорок минут к подъезду подъехало такси. Из него вышла Катя — загорелая, отдохнувшая, никакой депрессией и не пахло. Она взлетела на этаж, начала было скандалить, но Кирилл выставил сумки за дверь и захлопнул её перед носом.
За дверью слышались крики, проклятия, лай Фи-Фи. Потом всё стихло.
Кирилл сполз по стене на пол, закрыл лицо руками.
— Прости, Ань. Я не знал. Я правда думал, она просто сложная по характеру.
Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни любви, ни торжества. Только усталость и зуд от крапивницы на руках.
— Замки надо сменить, — сказала я. — Ключи у неё остались.
Мастер приехал быстро, поменял личинку. Кирилл ходил за ним, подавал инструменты, суетился, пытаясь загладить вину.
Вечером мы сидели на кухне. Чайник давно закипел, но никто не спешил его выключать.
— Ну всё, закончилось, — Кирилл попытался улыбнуться, накрывая мою ладонь своей. — Теперь заживём спокойно. Про ноутбук — я тебе новый куплю. Заработаю и куплю. Честно.
Я аккуратно убрала руку.
— Кирилл.
— Что?
— Завтра я внесу досрочный платёж за ипотеку. Триста тысяч. У меня были накопления.
Он удивлённо моргнул.
— Ого. Круто. Быстрее расплатимся.
— Не мы, Кирилл. Я. И мы пойдём к нотариусу. Оформим соглашение о выделении долей. Пропорционально вложенным средствам.
Улыбка сползла с его лица.
— Ань, ты чего? Мы же семья. Зачем эти формальности?
— Я не хочу через десять лет оказаться на улице, как твоя бывшая тёща. Или слушать, что у меня здесь «нет прав». Это моя подстраховка.
Кирилл молчал. Он всё понял. Понял, что «гражданский брак» кончился. Началось партнёрство с чёткими условиями.
— Как скажешь, — тихо ответил он. — Твоё право.
Я встала, выключила чайник. Налила себе кипятка в любимую кружку, которую чудом не расколотила Людмила Степановна.
Посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Уставшая женщина с красными пятнами на шее. Но спокойная.
Границы восстановлены.
— Я спать, — сказала я. — Завтра важный день.
Кирилл остался сидеть на кухне, глядя в пустую чашку. Ему предстояло осознать, что удобная женщина вдруг стала неудобной.
А я знала: ноутбук куплю сама. Долю оформлю. И больше никто не посмеет сказать мне, что я здесь никто.
