Матвей ехал к родителям с тяжелым, смутным чувством, которое он не мог толком объяснить даже себе. Вроде бы ничего особенного: мать снова уехала в командировку, привычное дело за последние годы, а отец остался один в большой, слишком тихой квартире. Матвей заранее позвонил Лене, предупредил, что задержится: мол, заеду к отцу, посижу с ним, поговорим, чтобы не скучал.
— Ты как всегда правильный, — усмехнулась Лена. — Только долго не задерживайся.
Он и не собирался. Просто хотел убедиться, что у отца всё в порядке.
Подъезд встретил его знакомым запахом пыли и старой краски. Поднимаясь по лестнице, Матвей поймал себя на странной мысли: мать будто специально выбирала командировки подальше и подольше, словно ей было спокойнее отсутствовать дома. Эту мысль он тут же отогнал, нехорошо так думать о собственных родителях.
Квартиру он открыл своим ключом. Щёлкнул замок, дверь мягко подалась, и Матвей уже сделал шаг вперёд, когда вдруг остановился, словно налетел на невидимую преграду.
У порога, аккуратно поставленные рядом, стояли женские туфли.
Туфли были явно не мамины. Мать предпочитала удобную обувь, без вычурных каблуков, а эти изящные, светлые, с тонким ремешком. Где-то он их уже видел. Мысль мелькнула и тут же исчезла, будто испугалась, что её поймают.
В квартире было тихо. Матвей не стал звать отца. Сердце вдруг забилось чаще, и он сам удивился этому. Сделал несколько шагов, заглянул в гостиную — пусто. Телевизор выключен, кресла аккуратно задвинуты, всё на своих местах. Он пошёл дальше, по коридору, который знал с детства, и остановился у приоткрытой двери спальни.
То, что он увидел, в первые секунды не уложилось в сознании.
Отец… его отец, Павел Сергеевич, стоял рядом с кроватью и целовал женщину. Матвей узнал её сразу, хотя разум отчаянно пытался найти другое объяснение. Юлия Викторовна. Тёща Матвея, мать Лены.
Картина была до боли нелепой, почти гротескной, как плохо написанная сцена в дешёвом романе. Но это была реальность.
Матвей почувствовал, как его накрывает горячей волной ярости. Он даже не понял, как закричал.
— Что здесь происходит?!
Юлия Викторовна вздрогнула и отстранилась, лицо её побледнело. Отец обернулся медленно, без суеты, и в этом спокойствии было что-то особенно оскорбительное.
— Ты что, с ума сошёл? — выкрикнул Матвей. — Ты… ты понимаешь вообще, что ты делаешь?!
Он посмотрел на Юлию Викторовну, и голос его сорвался:
— А вы… вы немедленно убирайтесь отсюда! Сейчас же!
Но произошло то, чего Матвей не ожидал. Отец выпрямился, сделал шаг вперёд и посмотрел на него тяжёлым, непривычно жёстким взглядом.
— Не тебе здесь командовать, — сказал он тихо. — Это мой дом. А если тебе что-то не нравится, ты можешь уйти.
Матвей опешил.
— Как это уйти? — повысил голос он. — Ты изменяешь маме… с тёщей, — он запнулся, — с матерью моей жены! И ты ещё выгоняешь меня?
— Я сказал всё, — отрезал отец. — Уходи.
Матвей больше не сказал ни слова. Он развернулся и вышел, не чувствуя под собой ног. Дверь за его спиной захлопнулась с глухим, окончательным звуком, будто поставив точку в чём-то очень важном.
На улице он остановился, достал сигареты, хотя бросил курить уже несколько недель назад, и закурил. Хотя недокуренная пачка всегда валялась в кармане пальто. Дым резал горло, но это даже помогало не думать.
— Матвей!
Он вздрогнул и обернулся. Юлия Викторовна спешила к нему, на ходу застёгивая пальто, торопливо, как человек, который боится не успеть сказать самое главное.
— Матвей, пожалуйста… — начала она, понизив голос. — Только ничего не говори Лене. Прошу тебя.
Он молча смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни уважения, ни жалости.
— Нас не бес попутал, — продолжала она, сбиваясь. — Мы с Пашей давно любим друг друга. Мы просто… просто живём с нелюбимыми людьми.
Что-то внутри Матвея оборвалось окончательно.
— Пошли вы… — сказал он хрипло и закончил фразу так, что Юлия Викторовна отшатнулась.
Он развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь. В голове шумело. Ему хотелось крушить, все ломать. На мгновение он поймал себя на мысли, что готов выгнать Лену из квартиры за поступок её матери, за всё это грязное ощущение предательства. И тут же понял, что Лена ни в чём не виновата.
Он любил её. И от этого становилось ещё больнее.
Дом встретил Матвея светом в окнах и привычным уютом, который ещё утром казался ему надёжной гаванью. Теперь же этот уют раздражал, будто был фальшивой декорацией, под которой скрывалась пустота. Он долго стоял у двери, не решаясь войти, прислушивался к себе и понимал: назад дороги нет. То, что он увидел сегодня, уже не вычеркнуть.
Лена была на кухне. Она что-то помешивала в кастрюле, напевая себе под нос, и, услышав шаги, обернулась с улыбкой.
— Ты рано, — сказала она. — Я думала, у отца задержишься.
Матвей снял куртку, повесил её аккуратно, как делал всегда, и прошёл к столу. Сел, сцепив пальцы, чтобы не выдать дрожь в руках.
— Я всё видел, — сказал он глухо.
Лена замерла, потом выключила плиту и медленно повернулась к нему. Несколько секунд она молчала, разглядывая его лицо, словно пытаясь понять, шутит он или нет.
— Что именно ты видел? — спросила она осторожно.
Матвей поднял на неё глаза.
— Твою мать и моего отца вместе.
Слова повисли в воздухе. Он ждал крика, слёз, возмущения, чего угодно, но только не той реакции, которую увидел. Лена медленно вздохнула и присела напротив.
— Значит, всё-таки случилось… — тихо произнесла она.
— Ты знала? — Матвей вскочил. — Ты знала и молчала?!
— Не знала точно, — поправила она. — Догадывалась. Мама в последнее время часто задерживалась, путалась в показаниях. А твой отец… он всегда был к ней слишком внимателен.
Матвею стало холодно.
— И тебя это устраивало? — спросил он. — Тебя устраивало, что они обманывают мою мать?
Лена пожала плечами, словно речь шла о чём-то второстепенном.
— Мотя, а если бы твой отец встречался с другой женщиной? — сказала она спокойно. — Не с моей мамой, а с кем-то ещё. И продолжал бы обманывать Асю Николаевну. Разве так было бы лучше?
Он смотрел на неё и не узнавал. Перед ним сидела та же Лена, его жена, с которой они прожили пять лет, делили радости и беды, строили планы. И в то же время это был совсем другой человек.
— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс Матвей, — что маме станет легче от того, что её предали?
— Я хочу сказать, — ответила Лена, — что иногда правда освобождает. Мама всю жизнь прожила с человеком, которого не любила. И твоя мама, возможно, тоже. Может, теперь у неё появится шанс начать всё заново.
Матвей сжал кулаки.
— Ты сейчас оправдываешь свою мать, — сказал он жёстко. — И моего отца заодно. Как будто вы уже всё решили за остальных.
Лена нахмурилась.
— Ты всё слишком драматизируешь. В жизни бывает и не такое. Люди сходятся, расходятся. Это нормально.
Эти слова прозвучали для Матвея как пощёчина. Он вдруг понял, что между ними пролегла трещина, которая появилась не сегодня, а гораздо раньше, просто он не хотел её замечать.
— А если бы ты пришла домой и увидела меня… — начал он и замолчал, подбирая слова, — с твоей сестрой или с подругой. Ты бы тоже сказала, что это нормально?
Лена усмехнулась.
— Ты сравниваешь несравнимое.
— Нет, — перебил он. — Я сравниваю предательство. И спрашиваю: ты бы спокойно оставила меня? Сказала бы, что это любовь, и продолжала жить со мной дальше без скандала?
Она не ответила сразу. Встала, прошлась по кухне, потом обернулась.
— Ты рассуждаешь, как человек, который жизни не видел, — сказала она с раздражением. — Всё у тебя чёрно-белое. А мир сложнее.
Матвей почувствовал, как внутри поднимается что-то тяжелое.
— Если для тебя это норма, — тихо сказал он, — значит, мы с тобой по-разному смотрим на жизнь.
Лена хотела что-то возразить, но он поднял руку, останавливая её.
— Я не могу жить с человеком, который считает предательство допустимым, — произнёс он твёрдо. — Раз ты так рьяно защищаешь свою мать… собирай вещи и уходи.
В кухне повисла тишина. Лена побледнела.
— Ты не имеешь права, — прошептала она.
— Имею, — ответил Матвей. — Это мой дом. И моё решение.
Он сказал это спокойно, без крика, и сам удивился, насколько окончательно прозвучали эти слова.
Лена ушла не сразу. Она долго ходила по квартире, словно не веря, что это происходит на самом деле, открывала шкафы, доставала вещи, снова убирала их назад. Матвей сидел в комнате и слушал эти звуки, каждый из которых отдавался в нём тупой болью. Он не вмешивался. Всё, что мог и хотел сказать, уже было сказано.
— Ты ещё пожалеешь, — бросила Лена, проходя мимо него с сумкой в руках. — Когда поймёшь, что из-за чужих ошибок разрушил свою семью.
Матвей не ответил. Он смотрел в окно, где в темноте отражались огни соседних домов. Дверь хлопнула, и в квартире стало непривычно пусто. Эта пустота давила сильнее, чем любой скандал.
Ночью он почти не спал. Перед глазами вставала сцена в родительской спальне, лицо отца, спокойное и отчуждённое, и взгляд Лены, холодный, уверенный в своей правоте. Под утро Матвей понял, что должен поехать к матери. Он не мог больше откладывать этот разговор.
Ася Николаевна вернулась из командировки уставшая, но довольная. Она встретила сына с улыбкой, расспрашивала о работе, о Лене, о планах на выходные. Матвей слушал и чувствовал, как каждое её слово ранит.
— Мам, — наконец сказал он, — нам надо поговорить.
Она сразу посерьёзнела.
— Что-то случилось?
Он рассказал всё медленно, не упуская деталей, словно боялся, что если скажет быстрее, то сам перестанет верить в реальность произошедшего. Ася Николаевна слушала молча. Лицо её не менялось, только руки сжались на коленях.
— Я знала, — сказала она, когда Матвей закончил.
Он поднял на неё глаза.
— Как… знала?
— Женщина всегда чувствует, — ответила она устало. — Давно уже. Просто не хотела верить. Надеялась, что ошибаюсь.
— И ты молчала? — вырвалось у него.
— А что бы изменилось? — тихо спросила она. — Он бы стал оправдываться, клясться. А я бы сделала вид, что поверила. Это унизительно, Мотя.
Матвей почувствовал ком в горле.
— Я выгнал Лену, — сказал он глухо.
Мать вздрогнула.
— За что?
— За то, что она оправдывает свою мать. И моего отца тоже.
Ася Николаевна долго смотрела на сына, потом вздохнула.
— Ты очень похож на меня, — сказала она. — Такой же прямой. Только жизнь редко укладывается в принципы.
— Значит, я неправ? — спросил он.
Она покачала головой.
— Не знаю. Но знаю одно: предательство разрушает всё вокруг. И тех, кто предаёт, и тех, кто пытается это оправдать.
В этот момент раздался стук двери. Матвей вздрогнул, словно ждал этого. На пороге стоял отец. Он выглядел старше, чем ещё несколько дней назад, плечи его были опущены.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
Они сели в гостиной, как когда-то в детстве, когда отец учил его играть в шахматы. Только теперь не было ни спокойствия, ни доверия.
— Я не собираюсь оправдываться, — начал Павел Сергеевич. — Я сделал выбор.
— Ты разрушил семью, — сказал Матвей.
— Семья была разрушена задолго до этого, — ответил отец. — Просто вы этого не видели.
Ася Николаевна встала.
— Хватит, — сказала она. — Я устала слушать объяснения. Мне нужна не правда, а покой.
Она ушла в спальню, оставив их вдвоём. Матвей посмотрел на отца и вдруг понял: перед ним чужой человек.
— Я не смогу с тобой общаться, — сказал он.
Прошло несколько месяцев. Время не лечило, оно лишь притупляло боль, делая её глухой и постоянной, как старый шрам. Матвей жил один. Квартира, когда-то наполненная голосами и движением, стала тихой и строгой. Он привык приходить домой поздно, включать свет только в одной комнате и долго сидеть в кресле, глядя в темноту.
С матерью он виделся часто. Ася Николаевна будто сжалась, стала тише, осторожнее в словах. Она подала на развод без сцен и объяснений. Павел Сергеевич съехал к Юлии Викторовне, и это знание резало Матвея, но уже без той ярости, что была раньше. Осталась лишь горечь.
Однажды Лена позвонила.
— Мне нужно забрать кое-какие вещи, — сказала она сухо.
Он не отказал. Когда она пришла, Матвей увидел перед собой женщину, которая давно смирилась с тем, что произошло.
— Ты всё ещё считаешь себя правым? — спросила она, застёгивая сумку.
— Я считаю, что не смог бы жить иначе, — ответил он.
Лена усмехнулась.
— А я считаю, что ты испугался жизни.
— Возможно, — сказал Матвей. — Но я не испугался самого себя.
Она хотела возразить, но промолчала. У двери остановилась.
— Мама с Пашей счастливы, — бросила она напоследок.
— Надолго ли, — ответил он спокойно.
Дверь закрылась, и в этот раз Матвей не почувствовал пустоты. Было лишь чувство завершённости.
Весной он поехал с матерью на кладбище, на могилу её родителей. Возвращаясь, они долго сидели в парке. Ася Николаевна вдруг сказала:
— Знаешь, я благодарна тебе. Если бы не ты, я так и жила бы в иллюзии.
Он сжал её руку.
— Ты заслуживаешь большего, мам.
— И ты тоже, — ответила она.
В тот день Матвей понял: любовь — это не оправдание любого поступка, а ответственность за боль, которую причиняешь. Он потерял многое, но сохранил главное, способность смотреть правде в глаза и оставаться верным себе.
Когда он вечером вернулся домой, квартира уже не казалась пустой. Она стала пространством новой, ещё не прожитой жизни. И в этой жизни не было места лжи, даже той, что прикрывается красивым словом «любовь».
